Последняя из рода. Скованные судьбой.

Сосредоточенно она рубила деревянным мечом вкрученный в землю столб. Оба его полководца и Такахиро как-то незаметно отстали, и к реке он спустился один. Когда она услышала его шаги, то бросила свое занятие и развернулась. Она тяжело дышала после отработки ударов; грудь вздымалась; тонкие пряди волос прилипли к вискам, а на бледных щеках горел румянец.

У него заныло что-то груди. Редкие солнечные лучи скользнули по серебристым сенбонам, которые удерживали прическу Талилы, и погасли в темной ткани ее кимоно.

— Здравствуй, — он заговорил первым, хотя первой полагалось поприветствовать его ей.

Вместо ответа она склонила голову. Воротник кимоно съехал чуть вбок, и его взору открылся кусочек обнаженной кожи. В горле пересохло.

— Здравствуй, Мамору."

"Она держалась скованно — совсем как в их первые встречи, и ему казалось, причиной тому было нечто большее, чем обида. Он успел хорошо ее изучить и знал, что для Талилы превыше всего был долг. И правила, которые она старалась неукоснительно соблюдать. А сейчас он смотрел на нее и замечал, как изменился ее взгляд, каким непривычно хмурым выглядело ее лицо. Словно что-то подтачивало ее изнутри.

Талила редко улыбалась, но и хмурилась — тоже. Она всегда предпочитала суровую сосредоточенность.

— Я... я виновата... — выдохнула она, и ее слова окатили его ведром ледяной воды.

Что?..

— Ты отправил меня на разведку. Я должна была вернуться в лагерь с вестями из внешнего мира... — продолжила меж тем Талила.

Он шагнул к ней и заставил замолчать, приложив палец к губам. Она вскинула на него широко распахнутые глаза, в которых плескалось невыразимое удивление. Но Талила не вздрогнула и не отстранилась, лишь продолжила смотреть на него так, словно видела впервые.

— Я запрещаю тебе просить прощения, — сказал он строго и серьезно.

— Я не выполнила твой приказ, — она все же чуть отодвинулась, и Мамору резко убрал руку от ее лица, и вытянул вдоль тела, сжав кулак.

«Я должен перестать давать тебе невыполнимые приказы», — мелькнуло у него в голове, но вслух он сказал другое.

— Об этом судить буду я.

Губы Талилы шевельнулись, словно она хотела что-то возразить, но она лишь покачала головой и промолчала.

— Как твоя спина? — спросила, когда тишина между ними стала слишком давящей.

Она избегала на него смотреть, и Мамору сделалось горько.

Но ему некого было винить, кроме себя.

«Потому что твоя магия слишком важна и ценна».

— Зажила, — сказал он коротко, и прозвучало слишком грубо.

Оба вздохнули с облегчение, когда эта неловкая беседа была прервана: Мамору окликнул кто-то из войска, и он ушел, оставив Талилу в одиночестве на берегу, где она смогла в мелкие щепки измочалить деревянный тренировочный меч о столб.

Но легче не стало.

Мамору смотрел на нее целый день.