Предать нельзя Любить (СИ)

Когда любишь, предать невозможно.

- Пошла нахрен отсюда. И бойся. Ходи по улицам и оглядывайся. Поняла?"

"Вываливаюсь в подъезд и сбегаю на один этаж, усаживаюсь на подоконник. Реву навзрыд не стесняясь. Так громко, что Елена Степановна, соседка Арсения, с которой я недавно и подружилась, поспешно открывает дверь.

- Ариша, что случилось? – изумленно разглядывает мои обнажённые ноги и залитое слезами лицо.

- Ничего, - качаю головой, вскрывая сумочку.

Медленно рассматриваю содержимое своего кошелька.

У меня ничего нет. Ни квартиры, ни денег. НИ-ЧЕ-ГО!

Только почему-то об этом не думается. Перед глазами выражение уязвимости на любимом лице...

Глава 29. Арина.

Спустя месяц.

На дорожке, ведущей к корпусу пульмонологического отделения, много белого, мокрого снега. Он противно хрустит и прилипает к осенним сапогам. Еще раз оглядываюсь вокруг. Кто–то подумает, что на территории частного больничного комплекса сказочно красиво и веет надвигающимися новогодними праздниками, но мне всё это неинтересно и скучно.

Мир словно утратил краски до такой степени, что видеть дальше своего носа совершенно не хочется.

Я человек, который не отчаивался даже в самые смутные годы, проведенные в детском доме, вдруг превратилась в унылую бесцветную кляксу.

Даже любимая когда–то работа больше не приносит удовлетворения.

Захожу в светлый холл с высокими потолками и поочередно заталкиваю ноги в автомат с оранжевыми бахилами.

Совсем люди обленились. Даже нагибаться не надо.

Сдаю свое легкое драповое пальто в гардероб и, поправив у зеркала шерстяное платье, прохожу к лифту, чтобы подняться на четвертый этаж.

В длинном коридоре безлюдно и совершенно не пахнет лекарствами. Разве в больницах так бывает?

Подойдя к палате с красивой золотистой табличкой «Люкс», собираюсь с мыслями и дергаю блестящую ручку на себя.

– Ариша, дочка, – говорит Виктор Андреевич слабо. – Я рад, что ты пришла.

– Здравствуйте, – киваю, направляясь к его койке, обставленной всевозможными датчиками и приборами.

Изучаю осунувшееся лицо отчима и несмотря на всю злобу, которую я поддерживала в себе этот месяц, стараюсь не разрыдаться.

– Как ты? – спрашивает он, вглядываясь в мои глаза, затем тоже проходится по волосам, забранным в нелепый хвостик, и замечает дрожащие руки. – Что–то бледная. Где ты теперь?!

Неопределенно пожимаю плечами и, взяв стул, усаживаюсь рядом с дядей Витей. Удивительно, но сейчас, когда я вижу его, слабого, лежащего под капельницей, сразу же всё ему прощаю.

– Лучше расскажите, как вы? – голос трясётся от волнения и страха.

Луневич всегда был таким сильным. В чем–то резким. В чем–то вызывающим. Даже грубым.

А сейчас похож на обычного старика. Умирающего старика...