Двойной запрет для миллиардера (СИ)

Думаю, второе.

У меня ретроградная амнезия, побочный эффект от применения медицинских препаратов после операции на позвоночнике. Я был проинформирован перед началом операции и дал свое согласие. Я своими глазами видел собственную подпись в договоре с клиникой на предоставление медицинских услуг.

Врачи обещают, что память вернется, правда, о сроках говорят осторожно и без конкретики. В основном сыплют умными словами и медицинскими терминами.

Мать с отцом я вспомнил. Правда, не такими, как они сейчас, а такими какие они были в моем детстве. За два десятка лет родители не слишком сильно изменились, поэтому мой мозг сумел связать образы двадцатилетней давности с нынешними.

Еще у меня был брат. Марк Громов, прославленный гонщик, многократный чемпион, погиб в автокатастрофе, в которую мы с ним попали вместе. Там я и получил травму, от которой пришлось лечиться так радикально.

За рулем был Марк. Тормоза вышли из строя, и колеса заклинило. Автомобиль ударился об дерево, от удара я вылетел из машины и упал в море. Меня спустя несколько суток нашли выброшенным на берег безопасники отца.

Я ничего этого не помню. Ни аварию, ни удар, ни морской берег. Почему я не утонул, тоже не имею ни малейшего понятия.

Анна сидит молча. Спросила, как я. Я ответил, что хорошо. Наверное, и мне следует поинтересоваться, как она. Это называется вежливость, это я помню.

— Как ты? — спрашиваю и добавляю чуть не забыв: — Как ребенок? Ты была в больнице?

С учетом, что мы сейчас оба в больнице, звучит двусмысленно.

— Спасибо, Марти, с ним все в порядке. Я была на УЗИ, беременность подтвердили.

— Кто, знаешь?

Она качает головой.

— Еще очень маленький срок. После двенадцатой недели первый акушерский скрининг, на него, я надеюсь, мы пойдем с тобой вместе.

Неопределенно передергиваю плечами. Она замолкает, я тоже. Разговор у нас явно не клеится.

Брата я помню смутно, в голове мелькают лишь обрывочные фрагменты детских воспоминаний. Зато при упоминании о нем в грудной клетке появляется настоящая физическая боль. Дыхание спирает, горло перекрывает тугой спекшийся ком.

Я любил своего брата, точно любил. Иначе мне бы не было так больно.

Анну я не помню вообще.

Кошусь на нервно теребящую в руках телефон девушку. Интересно, а ее я любил? Чтобы сделать ребенка, любить не обязательно, откуда-то я это знаю. Достаточно, чтобы на нее стоял. Это я тоже откуда-то помню.

Только на нее не стоит. Она сидит рядом в топе с довольно откровенным вырезом, а у меня внизу полный штиль.

Может, стоит представить ее мертвой? Нет, это я не к тому, что в прошлом у меня были извращенческие наклонности. А к тому, заболит в груди, как с Марком, или нет. Станет ли мне так же больно.