Рябиновый мед. Августина

Вы согласны со мной?"

"— Шанс есть всегда.

— Но только не тогда, когда ты приговорен к расстрелу. Алексея окатило холодной волной. Вот оно!

— Так вот, Вознесенский, как старший по возрасту… заметьте — не по званию, хотя я старше вас и по званию, а по возрасту, советую вам немедленно написать иной рапорт на имя командующего. Надеюсь, вы меня поняли.

Он понял. Он думал. Провел бессонную ночь. А утром на столе следователя лежал новый рапорт Вознесенского. Взяв в руки бумагу, следователь прежде всего отыскал в тексте разборчиво начертанные слова «направить на фронт», чтобы «смыть кровью подозрения».

И только после этого перечитал весь рапорт от начала до конца.

Тем временем старшего Вознесенского, Владимира, привезли на станцию Пречистое, где, ничего не объясняя, закрыли в арестантской камере местной управы. В тесной грязной комнате с заплеванным полом находилось несколько мужиков-крестьян и сухонький попик с деревянными четками в руках. Мужики посторонились, Вознесенский сел на лавку рядом с попом.

— Из офицеров, — сразу определил мужичок с шустрыми глазами, сворачивающий козью ножку.

— За что вас? — спросил Владимир у попа, почувствовав некоторое облегчение, что не один в этой неожиданной неприятности.

— Некоторые расхождения имею с властями в вопросах культа, — скромно отозвался попик, забирая в пальцы очередной кругляш четок.

— Попов они не любят, — встрял все тот же шустрый мужичок. — Но и офицериков тоже… Больно умные.

— А вас в таком случае за что забрали? — обратился Владимир к мужику.

— А он тоже шибко умный! — хихикнул парень в лаптях, лузгающий семечки. Шелуху он плевал прямо на пол.

— За что! Ясно — за что! Зерно не хотел отдавать.

Кто же свое отдаст? Своим-то детям голодать теперича? И они вот тоже за зерно.

— Я не за зерно, я ни за что ни про что, — возразил мужичок, свернувшийся калачиком на лавке. — Съездил в город, продуктов купил — крупы, сахару, мыла, свечей. У меня и бумага была, разрешение от сельсовета. Я все по-честному. Еду себе. А они, разбойники, меня на дороге остановили, отобрали все подчистую. Самого кулаком обозвали — и в каталажку! А у меня дома семеро малых и баба на сносях! — Мужичонка жалкий, нервный, видимо, рассказывал свою историю уже раз десять, его перебили, не дали договорить.

Тот, что сидел за зерно, обратился к Владимиру:

— А твое дело плохо, служивый…

— Это почему же мое хуже, чем ваше?

Ответить мужичок не успел, дверь грубо лязгнула, показался солдат в линялой гимнастерке и объявил:

— Митюхин, Санько и Потапов — на выход! Руки за голову!

Мужики вышли. В камере остались Вознесенский и священник.

— Разве вы вчерашних газет не читали? — спросил поп, теребя четки.

— Не читал. А что случилось?

— В Ярославле эсеры подняли мятеж.