Рябиновый мед. Августина

Вечером Вознесенский устроил баню — долго мылся в сараюшке сам, а потом, подхватив на руки, отнес туда Асю.

— Надеюсь, что сумею справиться сама, — сказала она, видя, что Вознесенский отнюдь не собирается уходить, а, притащив ведро с водой, намыливает пеньковую мочалку.

— Думаю, что какое-то время ты все же без меня не обойдешься. Подними руки.

Он легко стащил с нее ставшую неимоверно широкой рубашку, обнажив худые плечи и лопатки, полил из ковша и стал неторопливо тщательно намыливать. Он поворачивал ее, поливал водой, вновь намыливал, смывал.

Наконец, завернув в полотняную простыню, поставил на лавку.

— Почему ты на меня так смотришь?

— Давно не видела.

— И все же?

— Сын меня не узнал. Муж крутит как неодушевленный предмет. Мне грустно…

— Вон оно что…

Вознесенский приблизил лицо, потерся щекой о ее щеку. Потом подхватил на руки, вынес из банного закутка, Они оказались в сенном сарае, где в углу, в своем загоне, стояла коза. Вознесенский огляделся и… уложил свой сверток на ворох душистой травы.

— Что ты собираешься делать, Вознесенский?

— Комиссар Вознесенский собирается доказать своей жене, что она для него не бездушный предмет!

— Я пошутила! — поспешно заверила Ася, завернутая как кокон, не чувствуя никакого расположения к тому, на что намекал Алексей.

 — А ты разве комиссар? Это новая должность?

— Вот именно, — говорил он, разматывая простыню, — не отвлекай меня на посторонние разговоры.

Они обнимались, а коза неодобрительно смотрела на них из своего угла. Его руки были сильными и уверенными, и под их настойчивыми прикосновениями Ася начинала ощущать себя иначе.

Она оживала, она томилась, она хотела большего. Она обхватила его руками, а затем и ногами. Они оба зарылись в сено. Оно было душистым, мягким, немного колючим, запах пьянил.

— Теперь тебе не грустно?

— Уже не грустно, но еще не весело…

— Ах так? Ну, держись…

Когда они наконец выбрались из сарая, стояла тихая южная ночь. Звезды висели низко, мерцали и переливались. Белые хатки отбрасывали синие тени. Спелой дыней покоилась средь веток луна. И стояла такая тишь, что звенело в ушах.

Они стояли под абрикосовым деревом, завернутые в одну простыню.

— Знаешь, — сказал Вознесенский, — иногда мне кажется, что жизнь — это жестокая игра. А иногда, что она — прекрасная сказка.

— Да! — отозвалась Ася. — Именно так, как ты сказал — одновременно: и жестокая игра, и прекрасная сказка. Как это верно…

— Знаешь, почему меня назначили комиссаром?

— Почему же?

— Я умею убедительно говорить.

— Ах ты, хвастун!

***

Вместе с силами после тяжелой болезни к Асе стремительно возвращался интерес к жизни.