Рябиновый мед. Августина

Асе казалось, что страх отошел, растворился в поэзии восточного вечера. Она поднялась с подушек и подошла к перилам. Воздух становился чуть прохладнее. Ветерок щекотал ноги под легким платьем. «Нет, не скажу. Пусть порадуется своей удаче».

— Как хорошо, Алешка, — тихо проговорила она и следом ощутила легкий удар в грудь — будто шишкой бросили, коротко приглушенно охнула — на светлой ткани, казавшейся в сумерках абсолютно белой, сидел огромный черный мохнатый паук. Его пушистые лапы, обхватив Асину грудь, образовали почти ровную окружность величиной с кулак.

— Тарантул, — тихо сказал Алексей.

 — Не двигайся.

Ася замерла — стояла, не в силах отделаться от ощущения, что ядовитый паук смотрит ей прямо в глаза.

— Не двигайся и молчи, — так же тихо повторил муж. Он приблизился, обхватил паука пальцами сверху и резким коротким движением выбросил его за забор.

Это было напоминание. Это была точка в сегодняшнем дне, поставленная Востоком. Восток желал, чтобы она боялась, чтобы дрожала. Но он не знал, наверное, что русскую женщину не так просто запугать.

Хотя Ася ничего не сказала мужу о сегодняшнем происшествии, Вознесенский видел, что жена напряжена, и полагал, что виной ее состояния — злосчастный паук.

Ночью, когда дом уснул и они вдвоем курили на террасе, он предупредил:

— Причина в твоем светлом платье. Пауки любят белое, запомни.

— Мы его сейчас снимем, — заговорщически проговорила Ася, глядя в его глаза цвета речной обнорской гальки. Она взяла мужа за руку и повела в дом. Там на толстых курпачах Зульфии они самозабвенно предались любви. Платье валялось на полу, переплетясь с пропыленной гимнастеркой. Тяжелое, срывающееся дыхание Вознесенского наполняло душную комнату, сливалось с тяжелым беспокойным дыханием восточной ночи.

А в переулках ветер поднимал пыльные маленькие смерчи, с горных рек с шумом стремительно бежала вода и падала, разбиваясь о камни в миллионы брызг. И все это неистовство природы невольно касалось и проходило сквозь эту пару, потому что и сама пара была частью сложного мира, несущегося куда-то в тартарары.

А утром, собираясь на службу, Вознесенский вышел по малой нужде на задний двор и сразу же увидел листок бумаги, наколотый на колючки ежевики так, чтобы ветер ненароком не унес и чтобы издали видно было.

Он вытащил листок и прочел написанное крупным твердым почерком: «Отпусти пленника, комиссар. Его жизнь тебе дорого обойдется. Помни, Мулла-Рахмуд мне как сын».

Внизу записки отдельной строкой значилось число и стояла подпись: Исламбек.

Вознесенский огляделся. Огород был пуст, тих и невинен, В дымке курились холмы за городом, на утреннюю молитву сзывали мусульман муэдзины.

Комиссар скомкал листок, сунул в гимнастерку. Вернулся в дом, где жена готовила завтрак.