Рябиновый мед. Августина

Разговор их, крутившийся возле нее самой, хоть и не понимала вовсе, отчего-то запомнила четко, чтобы потом, через время, вдруг вспомнить все до единого словечка и задуматься.

— Плоха, видать, девчонка-то?

— Плоха. Не иначе — мать к себе забирает.

— А мать у ней отчего померла?

— Да кто ж знает? Нездешние они. Сам-то у господ служил, в имении под Питером. А к нам один приехал, с дочкой. Так бобылем и живет.

— Хозяйка небось расспросила его, что да как?

— Не знаю, как фрау Марта, а я дак с ним двух слов не сказала. Он молчит все. Хоть вроде мужик и незлой, но молчун, никто о них ничего не знает.

— А девчонка бы рассказала.

— Она сама не знает. В монастыре росла, пока отец не забрал.

— Вона как…

— То-то и оно. Говорят, любовь с тамошней барыней имел. От нее и дочка.

Портниха почмокала губами, ее изображение стало раскачиваться туда-сюда, как игрушка ванька-встанька.

— Выходит, девчонка-то не из простых? С голубыми кровями?

— Что толку-то? Горшки-то за чужими детьми выносить? Тут хоть голубая, хоть синяя.

— А барыня-то, говоришь, померла?

— Может, и не померла. Но может, и померла… Разговор смешался, поплыл. Асе хотелось пить, но вместо слов получался лишь слабый стон. Брала досада — для чего так жарко натопили печь? Она кричала, но нянька не слышала. Ангел шевельнулся, приблизился. От его одежд веяло прохладой. Она вспомнила — так и должно быть, ведь он зашел с мороза.

Ангел стал удаляться, а прохлада осталась. Ася начала поправляться.

Свой горячечный бред она вспомнила гораздо позже, когда подросла. Ей сравнялось десять, когда, делая свою обычную работу — вынося ночные горшки за хозяйскими детьми Петькой и Гретой, пробегая босиком по утоптанному снегу до уборной во дворе, она вдруг отчетливо вспомнила весь разговор.

«Что толку-то? Горшки за чужими детьми выносить? Тут хоть голубая, хоть синяя!»

Это о ней! Она, Ася, — голубая кровь! Она достойна лучшей доли, чем прислуживать детям градоначальника. Ее мама — владелица богатого имения, и… никто в точности не уверен, что она умерла. Смерть обманчива. Ася тоже умирала, но не умерла.

Все эти мысли в какое-то мгновение острыми иголками прокололи затылок. Иголочки поменьше вонзились в спину. Ноги холода не ощущали, они привыкли. Вычистив горшки снегом, девочка вернулась в дом и села причесываться.

Старая няня, которую все продолжали называть по-молодому — Маришей, кончив молитвы перед закопченным ликом Богородицы, взяла гребень и повернулась к усевшейся на табурете Асе. Когда нянька справилась с упрямыми, пытающимися закрутиться в кольца густыми Асиными волосами и сумела разделить их на пряди, девочка, глядя в зеркало поверх своей головы, спросила:

— Мариша, а это правда, что я — голубая кровь? Нянька выронила гребенку.