Сильнее ветра 2. Горизонт свободы

Мне словно приклеили к глазам плёнку, и, переставляя кадры, заставляли по новой прочувствовать грубые пальцы, наглые губы… Фантомно ощутить спиной взмокшее после тренировки мужское тело, безжалостно вколачивающее меня в пол.

Развернувшись всем корпусом, Уайт впился в меня глазами, совсем не равнодушными. Затянутыми горьким коктейлем, который яростно плескался, пузырился, рвался наружу: лёгкое удивление, злость, злость, злость… и… разочарование? Он во мне разочарован? Во мне?! Он не имел права смотреть на меня так, пока рядом с ним кудахтала эта шваль!"

"Боковым зрением я уловила движение. Один из грозных мужчин приблизился к помпезному седану и открыл пассажирскую дверь. На серый, покрытыми мелкими трещинами асфальт ступила нога в дорогой, идеально начищенной туфле, и что-то резко изменилось. Уплотнилось. Стихло. Казалось, что у присутствующих изменился даже ритм дыхания – стал поверхностным, учащённым.

Мужчина, одетый в роскошное кашемировое пальто кремового оттенка, источал сумасшедшую энергию власти. Она прослеживалась в неторопливом повороте головы, прямом бесцветном взгляде и непоколебимом спокойствии, расходящемся ледяным ультразвуком на сотни миль.

Вокруг меня будто разверзлась пропасть. Она манила на дно, затягивала когтистой рукой петлю на шее. Рассекала грудную клетку и сжигала кожу. Без анестезии, беспощадно по живому.

Я узнала его. Сразу.

Рауль или Виктор… Мне было плевать, как его зовут. Этот человек не был достоин имени. Он вообще не был человеком.  Это существо не понравилось мне с первого взгляда, но тогда я ещё не знала правды. Тогда я не знала, что значит желать утопить кого-то в собственной ненависти.

– Мейсон. – Одно слово, произнесённое низким густым тембром, и все вокруг напряглись так, словно через секунду состоится самая лютая казнь. – Ты слишком быстро ездишь. Не хочу, чтобы мои ребята поразбивались, пытаясь сыграть с тобой в форсаж. Советую подучить правила дорожного движения и двигаться в общем строю, если ты, конечно, не хочешь умереть… раньше срока, – его голос сквозил завуалированным предупреждением и морозил так, что, казалось, покроет инеем весь Чикаго.

– Конечно, мистер Руис, – невозмутимо ответил Лотнер, слегка склонив голову в знак почтения. – Я обязательно последую…

С какой-то маниакальной одержимостью я разглядывала седые волосы, грубые черты лица, пренебрежительный изгиб губ. Оно считало, что ему позволено всё, а мне безумно хотелось разбить это убеждение, отобрать обманчивое чувство вседозволенности.

Я представляла, как бью его в лицо, как оно падает, и я пинаю его ногами. Не могу остановиться, пока не увижу чужие, приятно раскиданные по земле мозги.