Волчья хватка. Книга первая

Когда-то замыслил побить всех, кто за последние двадцать лет получал олимпийское золото, однако их оказалось много, и многие из них были уже слабы для схватки или недоступны, поскольку разбогатели, обставились охраной и не допускали к себе странствующих рыцарей.

Бродяга-аракс разочаровался, потерял интерес и теперь возвращался в Россию, но не домой, поскольку такового не имел и грустил об этом.

— Ничего, поживёшь у кого-нибудь из вотчинников в Урочище, — успокоил его Ражный.

— Мне одна дорога — в Сирое Урочище, по доброй воле…. Иначе сдадут Интерполу.

Ражный знал истину — из Засадного Полка никогда, никого и никому не выдавали.

Закон этот входил в одно из главных положений устава. Иначе Воинства давно бы не существовало.

Стало ясно теперь, почему он проломился через границу: у него на хвосте наверняка висел Интерпол…

У Ражного язык не повернулся оспорить бродягу: наверное, знал, что говорил.

И все-таки, несмотря ни на что, от него веяло таким высоким и чистым духом воли, что Ражный, расставшись с ним через двое суток в Хороге, несколько месяцев тосковал потом и служба была не в радость. И не сейчас, после поражения на ристалище, а ещё тогда в голове поселилась мысль побродяжить по свету, как говорили раньше, на людей посмотреть и себя показать.

"

"Судя по всему. Скиф тоже недавно вернулся из странствий, правда, не поединков искал за морями, а как всякий инок, ума набирался…

Был бы вольным поединщиком — ушёл бы сейчас прямо из дубравы…

Сиреневые холодные тучи окончательно накрыли восток, портулак спрятал соцветия, мир потускнел, и лишь тогда Ражный встал и пошёл от ристалища последним, как победитель.

Вотчинник встречал его на тропе, ведущей к храму, и, верно, уже знал исход поединка.

Однако не это заботило его сейчас, ибо ничего не спросил, не посочувствовал, не утешил, не взбодрил хотя бы взглядом.

— Поспеши, Ражный, — сказал вместо приветствия. — Боярый муж тебя желает видеть.

Это прозвучало так неожиданно, что Ражный дважды переспросил: обыкновенно Пересвет приезжал к победителям, и то не ко всяким и не после каждого поединка, а лишь в исключительных случаях.

Он видел боярина единственный раз, когда ездил на Валдай, за камнем на могилу отца. Встреча была внезапной и короткой, однако носила вполне ясный и определённый характер: отец думал не только о памятном надгробии и о своём намеленном камне — передавал сына, ещё не достигшего совершеннолетия, в руки Сергиева воинства.

Впрочем, нет, была ещё одна встреча, можно сказать, неофициальная, однако они оба поклялись забыть о ней…

Боярый муж сидел на выпирающем из земли корневище Поклонного дуба, словно нахохлившийся старый орёл. Было ему лет восемьдесят — возраст, переходный к иночеству, однако внешне выглядел на полсотни.