Вонгозеро

Я обрадовалась первому тому — может быть, где-нибудь найдется и второй, а впрочем, может, и не найдется; мы не взяли с собой ни одной книги, не было места, забавно будет, если цивилизация погибнет — вся, целиком, и останемся только мы шестеро, в потрепанном двухкомнатном домике посреди тайги, и единственной книгой, которая будет у нас с собой, той самой, по которой мы будем учить читать наших детей, — будет первый том «Хождения по мукам», без обложки и двадцати двух первых страниц.

Даже пока я читала, устроившись на кровати в дальней комнате с отрывным календарем на стене, на котором остановилось время, — той самой комнате, в которой я два дня думала, что умираю, даже сквозь стену, сквозь закрытую дверь я чувствовала ее присутствие, вызывающее и враждебное, словно половина тела, которая была ближе к доносившимся из центральной комнаты голосам и негромкому смеху, начинала неметь и мерзнуть.

День все никак не заканчивался. Надо потерпеть, говорила я себе, скоро стемнеет и они вернутся, в ноябре темнеет рано, еще три часа, два, еще час, мы будем сидеть за столом, они будут рассказывать, что им удалось найти, Сережа незаметно положит руку мне на колено, все эти мужчины, все трое — моя семья, моя в первую очередь, что бы она ни думала. Когда начало смеркаться, я отложила книжку, заварила нам с Мишкой по кружке чая с медом, надела куртку и отправилась на веранду — я не могла больше ждать."

"Мы прихлебывали горячий чай и смотрели на ворота сквозь обметанные инеем стекла; по мере того как улица постепенно погружалась в темноту, нам казалось, что и наше ожидание становится все гуще, все материальнее с каждой минутой — и мы так были заняты этим ожиданием, что даже не могли разговаривать.

Вдруг Мишка встрепенулся и, со стуком поставив кружку на подоконник, вскочил — зрение у него всегда было прекрасное; чтобы лучше видеть, я приложила обе ладони к ледяному стеклу и посмотрела между ними, как в подзорную трубу — действительно, возле ворот появился человек, который, однако, не спешил открывать их и просто стоял снаружи; на таком расстоянии я не могла определить, кто это — папа или Сережа, и только одно было совершенно ясно — он пришел один.

Мы подождали минуту. Человек за воротами не двигался с места; он по-прежнему стоял, спокойно и терпеливо, и это уже начинало меня беспокоить.

— Да что же он не заходит, — сказала я, — Мишка, посмотри, кто это — Сережа или папа?

Сощурившись, Мишка несколько секунд смотрел в окно. Наконец он повернул ко мне встревоженное лицо и сказал:

— Знаешь, мам, похоже, это кто-то другой. И я ни разу его здесь не видел.

Конечно, мы с Мишкой могли просто затаиться.