Все не так

Они вообще друг с другом не разговаривают. А ведь могли бы, например, об общей родне поговорить, о Костике. И финальный аккорд этой симфонии – запрет хозяина заигрывать с Еленой и вступать с ней в личные отношения. Разве не достаточно для того, чтобы сделать совершенно однозначный вывод? По-моему, вполне достаточно.

Итак, Владимир Олегович изменяет своей жене Музе, что для меня казалось само собой разумеющимся. Мужики изменяют даже очень красивым и молодым женам, а уж таким-то, как Муза, – сам бог велел. Его любовница беременна, ждет от Владимира ребенка, но развестись с Музой и жениться на Елене он по каким-то причинам не может или не хочет, и он договаривается с родным братом Михаилом и его женой поселить Лену в квартире Руденко, выдав ее за родственницу Ларисы. Проверить невозможно, Лариса не москвичка, ее родни здесь нет и, видимо, не бывает. А что? Идея богатая. Любовница под боком, крыша над головой у нее есть, еда тоже, ребеночек рождается и растет, ни в чем не нуждаясь, и счастливый папаша имеет полную возможность с ним постоянно видеться и принимать посильное участие в воспитании. Михаил – человек богатый и благородный, ему денег на Лену с Костиком не жалко, как-никак Володя родной брат, а Костя получается родным племянником. И само собой разумеется, что никаких амурных похождений со стороны Елены быть не должно, у нее свой мужик есть, и сынишка от него растет.

Вот, значит, как выходит, братья Руденко. И что мне теперь делать со своей влюбленностью? На фиг послать? Или встать в боевую стойку и начать с Владимиром Олеговичем поединок за прекрасную Елену? В тот момент я как-то не задумывался над тем, есть у меня шансы победить в этом поединке или нет, я думал только о том, нужен ли мне вообще этот бой. Тогда, сидя в своей съемной квартире и разбираясь с самим собой, я искренне был уверен, что нужен.

Но мои так по-дурацки устроенные мозги упорно цеплялись за возможность договориться миром и до рукопашной дело не доводить. Они искали доводы в пользу того, что все не так. Все совсем не так, и я ошибся, и мои удручающие умозаключения – не более чем результат случайных совпадений и неверно интерпретированных фактов.

Поэтому вечером, разминая пухлую, обросшую жиром спину Даны, я спросил:

– Ты вчера, кажется, опять какую-то картину описывала, когда к дяде с тетей ходила?

– Ага, – выдавила она, не поднимая головы.

– И какая была картина?

– Портрет мужчины.

– Какого?

– Не знаю. Картина так называется – «Портрет мужчины».

– А кто написал?

– Массейс.

Никогда не слышал. Что там описывать-то, в портрете? Ну, лицо и лицо, тем более неизвестно чье.

– И что ты написала? – полюбопытствовал я, постепенно подбираясь к главному.

Дана приподняла голову и подсунула под подбородок сложенные ладошки.