Забытые смертью

А вдруг вернется человек? Ждут мужики.

Был у него в гостях Никитин. Радовался за Ованеса. Хорошим дедом стал человек, хозяином в семье, ставшей своею. Жизнь ответила ему улыбкой. Жаль, что запоздало… И смотрит Петрович на Никитина с высоты лет своих, словно на свою молодость, горячую, забытую. Не проглядел бы ее, не ошибся бы в ней другой. Ведь молодость, как улыбка. Погаснет вмиг. Оставив взамен седую старость. Не всякого жизнь согреет. Не на всех хватает тепла у солнца.

А Серега другую картину любит. Дорогу в тайге. Так ее назвал Володька. На этой — Серега… Собственной персоной. В зрачках его глаз — весь путь впереди. Завалы и просветы, солнце и дождь Как в жизни человека. Не успеют слезы обсох путь — смеха полные штаны.

В селе их бригаду зовут берендеями. А урочище — логовом! Так и на карте лесхоза пометили новую деляну, назвав его логовом берендеев. Да только вот мужики этому званию репутацию подмочили. По одному уходить стали. Насовсем из тайги. Кое-кто и теперь подумывает над этим. Вон ведь завелась в Якутске баба. Аннушка. Покуда рано строить планы. Но уже зовет в дорогу отболевшая, забывшаяся память. И бегут по таежной дороге мечты, обгоняя ветер и машину. Ожил человек. Иначе с чего растянула рот глупая губошлепая улыбка? Она выдает каждого мужика. Но зачем ее усмотрел художник?

Перед другой картиной столпилась вся бригада. Рассматривали молча, придирчиво отыскивая промахи.

Ведь это не кто-нибудь, сама Фелисада, наполовину скрытая утренним густым туманом, несет воду из Алдана к печурке. На щеках тусклый свет утра. Женщина так похожа на одинокую березу, растущую на берегу и протянувшую к ней ветви-руки.

Отлюбила, отпела, отсмеялась… Поредели листья у дерева, потускнела, увяла женщина. Избороздили морщинами невзгоды — обоих. Но не согнули, не сломали. Не вырвали жизнь.

Туман — еще не снег. Морщины еще не старость. Стремительная фигура женщины вот-вот поднимется наверх — к теплу, к людям. Здесь она — хозяйка. А значит, нет для нее старости. Она и сегодня — единственная, самая нужная, лучшая из всех, каждому… А потому у нее, как у тайги, впереди много весен, чтобы жили в глуши, забыв о горестях, берендеи.

Володька прятал свои картины, но их находили, рассматривали. Понимали по-своему. Потом за ними приезжала Муза и, рассмотрев каждую, увозила с собой в Якутск. Володька переживал. Как воспримут его работы маститые художники? Поймут ли?

Гордостью Прохоренко были несколько картин, которые удалось ему написать в ненастные дни. Это и портреты лесорубов, и пейзаж — уголки дремучей тайги. И молодые саженцы деревьев, прижившиеся на местах вырубок. Старость и юность, мудрость и неуемная мечта, прозрачность неба над седым Алданом и в глазах стариков.