Забытые смертью

Глаза бы мои ее не видели. Приехал я домой, к своим. А тут — теща бывшая подваливает. И все с уговорами, увещеваньями, чтоб я с ее дочкой помирился. Мол, чего не случается по глупой молодости? Нынче уж остепенилась. Дома живет, никуда не выходит, ни с кем не встречается, по мне тоскует. Любит, значит. Работает в ресторане. Все ее уважают. Вот только меня ей недостает. Ну и мои, не зная ничего, взялись уговаривать, чтоб простил девочку. Мол, ошиблась, с кем не бывает? И тут меня будто кто кипятком обдал. Все горькое вспомнилось. Взял я тещу за шиворот, к двери потащил. А она вывернулась и говорит: «Не спеши, сынок, меня выкидывать. Не серди. Не то я тебя так возьму, что не только из дома, из города выметут. За уклонение от алиментов».

Килька заварил чай. Подал Фелисаде.

— Пей. Покуда свежий.

В это время в теплушку вошел Петрович. Взлохмаченный после сна, он сразу подошел к поварихе, тронул лоб бабы. Довольно улыбнулся:

— Слава Богу! Жар спадает. Значит, одолеем хворь! Так иль нет, Килька?"

"— Стараюсь вышибить простуду, — подтвердил Николай. И проворно положил солянку в миску, подал Петровичу. Тот ел не торопясь.

— Не скучно тебе с Килькой? — спросил старик повариху и добавил: — Он у нас не из общительных. Лишнего слова из него не вытянешь. А все бабы! Жизнь изувечили ни за что! Опаскудили душу, судьбу. Вот и прозябает бедолага средь нас. Да и не один он, — опустил седую голову, вздохнул тяжело, со стоном.

— Я ей как раз о себе рассказывал. Как на исповеди. Отвлекал от болезни. Чтоб за моими горестями меньше о своих вспоминала, — сознался Килька.

— Еще бы не горевать! Восемнадцать лет за чужой хрен платил бы, — качнул головой и добавил: — Почти десять лет на чужого высчитывали. С каждой получки. А недавно та стерва замуж вышла. Вместе с дитем взяли. Вот и прислала она нашему Кольке письмецо. Целое послание. Мать ее в задницу, суком бы выдрать! Чтоб таких баб земля живыми проглотила!

— И что она написала?

— Обозвала последними словами. Какие от пьяниц только и услышишь. И сообщила, что нашла замену — путевого человека, выходит за него замуж. А он и ребенка на свою фамилию берет. Усыновляет. А вот Колька, сукин сын, пусть знает, что все десять лет на чужого платил алименты. А деньги эти она ему не вернет. Платил бы и дольше, да муж настаивает на усыновлении. И она отныне его фамилию носить будет. Настоящей женой признал. На всю жизнь. Не то что ты, паскудная свинья, — назвала Кольку и в конце послала его так, что мы — мужики — удивились. Вот тебе и баба! Слабая! Колька тут с неделю оглушенный ходил. Столько лет его доили, а в итоге еще и облажали, как последнего дурака!

— Не все бабы такие! Бывают, конечно, всякие. Не без того. Как и ваш брат, черт родственником иного признать постыдился б, — успокаивала повариха.