Забытые смертью

И пошли со мной! Возьми сумку почище!

— Да ты что, дядя? Кто на жратву деньги швыряет? Только богатей! А мое пузо все

переварит! И ты! Ведь мужик! Гля, какой стол! Даже помидора есть! Почти целая! Я бабку таким все время кормил! А ты чего кочевряжишься?

— Пошли! — потянул мальчонку.

— Эх, дядя, не жаль тебе себя! Я даже чинари подбираю на улице. Их не отмоешь. Тебе ж, как графью, хоть на блюдо клади! Давно б сам сожрал, если б знал, что откажешься, — говорил пацан, катясь за Петровичем комом лохмотьев.

Обратно они возвращались, нагруженные до самых ушей.

— Ну, Клим, выбрасывай свое сокровище! Да стол давай вымоем, — предложил Ованес.

— Ты че? Гля, какой чистый!

Но Ованес уже засучил рукава.

— А я думал, ты алкаш, — соппул пацан, отмывая грязную рожицу над заплеванным, засморканным вонючим ведром.

Клим сегодня впервые в жизни ел купленные в магазине продукты. Он визжал, чавкал, постанывал от удовольствия. Он торопился так, что куски еды застревали в горле."

"— Дядь, зачем потрохи от селедки выкинул? Я из них суп сварил бы! С очистками. Жратва для графьев! Обоссысь, кто не понимает!

Мальчишка со свистом обсасывал селедочные кости, заедал их халвой.

— Не надо сыр обрезать. Что ты, дядя? Я это съем, не бросай в ведро! — вцепился он в руку, чуть не плача.

Прежде чем съесть конфету, он обсасывал фантик так, что на нем даже краски не оставалось.

Банку из-под халвы до блеска вылизал. Не только выпил чай, но и съел всю заварку. Каждую крошку хлеба языком подобрал.

— Дядь, а хочешь, живи у меня насовсем, — подобрел, наевшись.

Клим спал, свернувшись на старой разъезженной койке — смертном одре бабки. Пухлые губы мальчишки улыбались. Он спал, раскинувшись, впервые за годы наевшись по-настоящему.

Ованес смотрел на мальчишку. В сердце проснулась жалость. Ведь и за него умирал на передовой. Разве знал, что и победа не всем принесет жизнь и радость…

— Дядь, а ты куда? — вскочил мигом проснувшийся Клим, когда Ованес открыл дверь.

— Мне надо идти. По делам, — ответил Петрович. И Клим вдруг сорвался с койки:

— Я с тобой!

Петрович не ожидал такого поворота. Он думал уйти к Ачене. Обговорить, посоветоваться с нею о своем будущем. Иногда, конечно, навещать Клима. Но тот не захотел отпустить Петровича одного и, вцепившись в руку, смотрел в лицо совсем взрослыми глазами.

— Не уходи, дядь! Мне так страшно и плохо здесь. Меня бьют алкаши, когда приходят ко мне, чтоб раздавить пузырь не на улице. Иногда они приводят теток и надолго выгоняют, чтоб не мешал. Потом разрешают сдать бутылки, а деньги себе оставить, — рассказывал пацан тихо, не выпуская из своей ладошки руку Петровича.

— Ладно. Не уйду, — вздохнул Ованес. И сел к столу.

— Если ты не будешь лупить меня, живи сколько хочешь.

У Ованеса сердце дрогнуло.