Жребий Салема

В голосе звучала необыкновенная сила, которая не только рассеивала страх, но и безудержно влекла вниз. Марк даже сделал пару шагов, однако сумел собрать в кулак остатки воли и остановился.

– Спускайся же! – произнес голос уже совсем рядом. Помимо отеческой заботы в нем звучала непререкаемая воля.

– Я знаю тебя! Ты Барлоу! – крикнул Марк в темноту и бросился наверх.

В гостиной на него снова навалился страх, и если бы входная дверь оказалась запертой, он прошиб бы ее насквозь, как смешно показывают в мультиках."

"Мальчик выскочил на улицу и помчался во весь дух (совсем как много лет назад другой мальчик по имени Бенджамин Миерс) по Брукс-роуд в сторону города, где тоже нельзя было чувствовать себя в безопасности.

Разве не может главарь вампиров пуститься за ним в погоню?

Он свернул в лес и бросился напролом через чащу, поскользнулся и упал, перебираясь через ручей, но, в конце концов, оказался на заднем дворе своего дома.

Марк вошел через кухню и заглянул в гостиную, где мать с посеревшим от тревоги лицом говорила с кем-то по телефону. На коленях у нее лежал телефонный справочник.

Подняв глаза, она увидела сына и облегченно выдохнула:

– Пришел!

Не дожидаясь ответа, она повесила трубку и направилась к мальчику.

На ее лице были следы слез, отчего Марку стало совсем не по себе.

– Марк… где ты был?!

– Явился?! – послышался голос отца, дрожавший от злости.

– Где ты был?! – повторила мать и, схватив Марка за плечи, встряхнула его.

– Гулял, – неубедительно промямлил он. – Я упал, когда бежал домой.

Больше сказать было нечего. Определяющей чертой детства является не удивительная и естественная способность объединять вымысел с реальностью, а отчуждение.

Слов, адекватно передающих детские страхи и волнения, просто не существует. Мудрый ребенок это понимает и принимает как должное. Те же, кто этим руководствуется, перестают быть детьми.

– Я потерял счет времени. Оно… – добавил Марк, но не договорил, потому что в комнату влетел разъяренный отец.

5В понедельник перед рассветом.

В окно кто-то скребся.

Марк очнулся ото сна сразу, без малейшего намека на сонливость или осознание реальности. Грань между безумиями во сне и наяву стала совсем тонкой.

За окном в темноте белело лицо Сьюзен.

– Марк… впусти меня.

– Уходи, – произнес он без всякого выражения. На ней были те же блузка и брюки, в которых она ходила в Марстен-Хаус. Интересно, беспокоятся ли ее родители? Обращались ли в полицию?

– Ты не пожалеешь, Марк, – сказала Сьюзен. Ее глаза были пустыми и темными. Она улыбнулась, блеснув зубами, чью белизну только подчеркивали бледные десны. – Вот увидишь! Пусти меня, и сам убедишься. Я поцелую тебя, Марк. Поцелую везде, как никогда не целовала даже мама.

– Уходи, – повторил он.