Только не плачь

— Значит что-то опять натворила и перепугалась, — Демид наотрез отказывался меня слушать, вызывая глухое раздражение.

— Да нет же! Там что-то другое!

— С чего ты взял? Может, твоя любимая Вероничка и там дел наворотила. Ты-то откуда знаешь?

Откуда знаю? Понятия не имею, просто внутри сидит упорный дятел и долбит мне мозг, не позволяя ни на миг расслабиться.

— Будем считать, что интуиция.

— Интуиция у него, — проворчал Демид, — мне наоборот кажется, что при каждой встрече с Родионовой у тебя не только интуиция пропадает, но и здравый смысл напрочь отказывает.

— Я тебе сейчас вмажу, — меланхолично предупредил я, и впрямь испытывая желание хорошенько подраться.

— Если бы у Мелкого были долги, мы бы давно обо всем узнали. К нам бы первым наведались. Как считаешь?

— Струсили. Знают прекрасно, что с нами, где сядешь, там и слезешь, что перепроверим каждое слово, перетрясем все. И поэтому пошли к Веронике. Она-то ничего сделать не сможет.

Демид досадливо крякнул:

— То есть ты для себя уже все решил?

Этот вопрос поставил меня в тупик. Я ведь считал и считаю, что ее слова не стоят и выеденного яйца, что эта змея всегда обманывает, изворачивается ради своей выгоды.

Сначала меня кинула, перебежав к брату, потом начала Кириллу жизнь отравлять. Нельзя ей верить. Нельзя. Но сейчас, вспоминая ее испуганные глаза, я чувствовал, что не врет, не играет. От этого начинало давить где-то за грудиной.

— А знаешь, давай напряжем безопасников, — Демид хлопнул ладонью по столу, — Пусть разбираются. Покопаются в грязном белье, узнают про друзей Кирилла, про бедную овечку, которой так несладко живется. А потом, когда нароют много интересного про твою драгоценную Веронику, я тебя лично в это носом натыкаю.

— Я и так собирался обратиться к безопасникам, — я тактично проигнорировал его последнюю фразу.

— Вот и отлично. С удовольствием посмотрю на твою морду, когда вся правда выплывет. Еще жалеть будешь, что все так сложилось.

— Может быть. Я и так о многом жалею.

Брат замолчал. Я замолчал. Сидели друг напротив друга и думали. Долго думали, и я абсолютно уверен, что об одном и том же. В чем и убедился через несколько минут.

— Ладно, хрен с ними с долгами. И со всем остальным.

Что будем делать с главным?

Это «главное» мне давно покоя не давало, с тех самых пор, как кровавая пелена перестала застилать глаза и дурманить разум.

— Расскажем?

— Как ты себе это представляешь? — он ответил вопросом на вопрос.

— Никак. Но рассказать надо.

— Надо, — удивительно, но Демид не стал со мной спорить, — херню ведь сделали.

— Сделали.

Тогда это казалось идеальным решением. Оскорбленное самолюбие требовало мести, расправы, чего угодно, лишь бы внутри перестало печь и крошиться в труху.