Штрафники против гитлеровского спецназа. Операция «Черный туман»

Что ж, в донесении он так и отметит: самолет в момент захвата был почти исправен и, промедли они еще немного, мог бы вообще улететь… А лейтенант Шмитхубер пусть пишет свое донесение. Он не потерял никого. Теперь собирает искореженные, никому не нужные железки. Легче подобрать где-нибудь в поле сбитый советский истребитель этой же модификации. Он ведь не единственный. А над этим экземпляром поработал слишком сильный заряд взрывчатки. Но немцы есть немцы, они будут копошиться именно здесь, где приказано. И выковыривать из земли и из коры деревьев фрагменты оснастки советского истребителя новой конструкции. И возможно, что-нибудь действительно наковыряют.

Радовский злорадствовал. Он всегда испытывал это чувство, перераставшее в азарт, когда судьба бросала его выполнять какое-либо совместное задание, в котором всю грязную и невыполнимую работы обязаны были делать они, русские из несуществующих четвертых батальонов. Немцы старались не марать ни своих рук, ни отягчать душу тем, что могло потом преследовать их жуткими кошмарами и психозами, но что кому-то надо было делать на войне. Он уже точно знал, что все те мечты и надежды, которыми он жил с двадцатого года, с Новороссийска, потерпели крах. Мечтами этими была вся его жизнь. Я свет руками заслоню и буду плакать долго, долго, припоминая вечера, когда не мучило «вчера» и не томили цепи долга… Как это просто, подумал он о своей судьбе уже без всякого сожаления, и как невозможно сложно! Но все мог разрешить один выстрел. Отстать от группы, забраться в какой-нибудь овраг, в болото, чтобы и не нашли… Чтобы не таскали потом никому не нужное тело в качестве чьих-то доводов и оправданий… Тело пускай расклюют птицы и объедят звери. Именно так можно раствориться в этих болотах и лесах. Раствориться совершенно. Стать частью их. Частью зверя. Частью птицы. Частью деревьев. Частью болота…

Его окликнули из головы колонны. Снова послышался гул авиационных моторов. Он оглянулся и вздрогнул: в березняке, мелькая серыми яблоками крупа и седыми космами неопрятной гривы, которую, видимо, давно никто не подрезал и не расчесывал, шел его Буян. Он позванивал освобожденными трензелями, шел ровно, не отставая от колонны. Вот оглянулся и посмотрел на Радовского прямо, как смотрит боевой товарищ и верный друг, с которым когда-то развела судьба, а теперь свела снова. Радовский повернул коня и больно придавил шпорами трепещущие потные бока. Конь сделал несколько неверных шагов и шарахнулся в сторону.

– Вы куда, господин майор?! Там болото! Прорва! – крикнул ему курсант, ехавший следом.

Радовский соскочил с седла и с трудом высвободил из стремян ноги в тот самый момент, когда конь под ним провалился и стал быстро оседать в болотную жижу.