Штрафники против гитлеровского спецназа. Операция «Черный туман»

– Панченко! Быстро! Подсунь под передние ноги жердь!

– Под пах! Чтобы не провалился дальше!

– Веревку давай! Веревку!

– Эх, мать вашу ети! Куда ж попер!

Кто-то из курсантов вытолкнул его из воды на сухое. Толкнули так, что он поскользнулся и едва не упал. Мелькнули чьи-то остановившиеся глаза, в них неприязнь, почти злоба. Люди жалели коня, которого он чуть не утопил. Но не его. Они, его подчиненные, вдруг почувствовали себя такими же взнузданными под безжалостным и почти безумным седоком. Они спасали не коня, а своего товарища, и себя в том числе. Радовский это мгновенно понял и, чтобы не оставаться в стороне, безучастным и чужим, кинулся снова в воду, выхватил у кого-то из рук веревку, подсунул ее под передние ноги коня. Веревку тут же приняли с другой стороны, концы перекинули через спину, через седло.

– Привязывай крепче! Крепче! Чтобы не соскочила!

– Но, пошла! Пошла, милая!

Коня через минуту вытащили из болота. Кто-то из курсантов принялся мыть его, смывать с боков и ног болотную слизь и ил. Конь еще дрожал, когда Радовскому подали стремя.

– Садитесь, господин майор. – Голос сухой, как отмершая береста, безучастный."

"Глаза курсантов были уже спокойны. В них он читал выражение прежней покорности и готовности выполнить любой его приказ. Они спасли своего товарища. И себя тоже. Движение возобновилось. Радовскому осталось последнее: на прощание оглянуться на тот самый березняк, где он видел своего Буяна с шашкой, притороченной к седлу. И он оглянулся. В это время кривые, искаженные тени немецких самолетов скользнули по поверхности воды, и по ней пробежала мгновенная мелкая рябь, дробя отражение ослепительно белых берез и черных ольх. Конь, ожидавший его в березняке, его верный Буян, с которым он пережил столько невзгод, видимо, устал его ждать и ушел, исчез в чаще, вон там, где начинаются заросли черемухи и откуда ветер доносит ее густой влажный запах. Радовский еще раз оглянулся на болото. Удивительно пахнет черемуха! Колдовской, безумный аромат!

– Уходим, уходим! – торопили друг друга его люди. И Радовский понял, что это «Уходим!» адресовано именно ему больше, чем кому бы то ни было.

…И не томили цепи долга.

Позади послышалась стрельба. Началась она одиночными винтовочными выстрелами. Потом в дело вступили автоматы. И ППШ, и МР40. Забасил, тщательно отделяя один выстрел от другого, пулемет Дегтярева. И все затихло. Но в конце снова ударила несколько раз своим резким боем русская винтовка. Как в сонете, подумал Радовский, рифма опоясала стих и завершила его. Сколько же убитых и раненых оставила ему эта рифма русского сонета?..

…Когда не мучило «вчера» и не томили цепи долга.

Он вспомнил Аннушку и Алешу. Нет, вначале он мысленно позвал к себе сына.