Английский чай

А когда снова открыла, то поймала на себе взгляд Рафаэля, пронизывающий ее насквозь.

Ева покраснела. Она облизала с пальцев оливковое масло, не сводя глаз со своего собеседника. Палантин упал с плеч, обнажив выпирающие под тонким шелком соски.

Ева подняла со стола упавший лепесток розы. Он напомнил ей нежное прикосновение его рук тогда, в спальне…

Рафаэль словно прочел ее мысли.

— Кажется, синьорина Миддлмисс, вы у нас темная лошадка. Откуда у тебя такой голос?

— Моя мама была певицей. Сопрано. Мы с сестрой провели все детство, переезжая за ней с концерта на концерт, спали в гримерках, а уроки готовили в оркестровой яме, когда на сцене шли репетиции.

— А твой отец? — удивленно спросил Рафаэль.

— Первый виолончелист. — Она помолчала. — Кажется.

— Ты не знала его?

Рафаэль говорил так нежно, что Ева не решилась поднять глаза. Невозможно ненавидеть человека, когда он вот так говорит с тобой.

— Нет.

Ее ответ повис в воздухе, пока тишина не поглотила его.

— Тебе повезло. Хотелось бы мне сказать то же самое.

Ева была благодарна ему за понимание. Он сразу закрыл тему, почувствовав, что ей не хочется говорить об этом.

— А как твой отец? Есть новости из больницы?

— Никаких изменений. Кажется, его сердце в плохом состоянии. Хоть я и удивлен, что оно у него вообще оказалось. Когда я рос, то думал: у отца вовсе нет сердца.

— А с мамой? С ней вы были близки?

— Да. — Он внезапно показался ей глубоко несчастным. — Она умерла, когда мне было семь лет…

— О, Рафаэль… — неожиданно слетело с губ Евы.

Но, кажется, Рафаэль ничего не заметил. Отложив в сторону вилку, он откинулся на спинку стула и продолжил:

— Отец почти сразу снова женился. А я был чем-то вроде колючего шипа в его новой жизни, так что к тому времени, как родился Люка, меня уже отправили в английскую частную закрытую школу. Отсюда и отсутствие наших братских отношений.

За его словами скрывалась неподдельная боль. Ее глупое сердце немедленно прониклось состраданием.

— Так вот откуда у тебя потрясающий английский!

— Я быстро выучил язык. Пришлось. Правда, первые мои слова вряд ли можно было бы произнести за обеденным столом. Милые итальянские мальчики были чем-то новеньким в английской школе…

— О, могу поклясться, ты был очень хорошеньким в детстве! — не подумав, ляпнула Ева и тут же зарделась. — То есть… просто твое лицо и фигура… — Она уставилась в тарелку и продолжала тараторить: — Нам с сестрой всегда хотелось учиться в частной школе. Нам это казалось раем. Тебе там нравилось?"

"— Нет. Это был сущий ад. Я возненавидел серость и холод английской школы. Мой отец почти не интересовался мной, слишком был занят новой семьей. И я… так и не забыл свою маму.

— Ну конечно, ты ведь был совсем маленьким.