Боярышня Евдокия 4

— Дунька, вот я  щ ас косу на руку намотаю… — начал он.

— Дед, — она хлопнула в ладоши перед его носом, заставляя замолчать и отпрянуть, — я ж на службе, а ты — она уперла палец ему в грудь, — просто так.

Еремей пару раз моргнул, начал наливаться дурью, но внучка быстро схватила кончик своей косы и сунула ему в нос, пощекотала и требовательно прошептала:

— Да говори же!

— Василисе скажу, как ты с дедом себя ведёшь, — обиженно проворчал он, но сразу же перешёл к делу: — Ночью тихо было, а утром слуга заходил, воду приносил.

— Князь её пил?

— Он ею умылся. Фырчал, как медведь.

— И ничего боле?

— Ничего и никого.

— Откуда ты знаешь?

— Да уж сумел подглядеть, — вспылил Еремей, вспоминая, как выставлял себя дураком, прохаживаясь по коридору и заглядывая в княжьи покои.

— Может, князя окуривают? — продолжала допытываться Дуня.

— Нет.

— Может, обсыпали чем? — не успокаивалась она и Еремей даже позавидовал её фантазии.

— На нём чистая одежа.

— Дед, но неспроста же он по утрам такой… — Дуня постучала кулаком по лбу и скосила к носу глаза, — …ну такой!

— Окружение считает, что Юрий Васильевич набожен и чист душой, оттого в нём такие перемены на заутрене.

Евдокия тяжело вздохнула, но ничего поделать не могла. Не идти же ей самой караулить князя?

Или сходить? Пробраться, притаиться и смотреть в оба! Уж она бы увидела,чего надо и чего не надо! Дуня ещё раз вздохнула, отбрасывая эту мысль.

— Дед, ты приглядывай… не нравится мне всё это!

— Вторушу оставил бдить. У него глаз намётанный.

— Ну хоть так, — согласилась боярышня и увидев выходящую из церкви маму, побежала вслед за ней. На завтрак опаздывать было нельзя.

За обоими столами женщины ели тихо, не в пример вчерашней трапезе.

Строгий взгляд Милославы, казалось, контролировал всех. Дуня с интересом поглядывала на стол, который занимали служащие жёнки. Большинству было всё равно, что рядом трапезничали аж три московские дамы.

Степанида ела торопливо и, пряча глаза, завернула в платочек горсть орешков. Женщинам не возбранялось баловать себя, и вкусняшечки они ели поболе, чем горсть, но Стеша брала для детей и оттого стеснялась.

Марфа, как всегда, восседала и пару раз дала по рукам своим соседкам. Дуня не поняла, чем они ей не угодили, но, видно,полезли поперек её.

Боярышня уже разобралась в характере Марфы и не сомневалась, что сидящие рядом с ней жёнки провоцируют эту простоватую женщину на резкие поступки. Но это внутренние разборки и влезать в них не стоило.

Боярышне ещё запомнилась Глафира, холодная красавица средних лет. Её лицо по-прежнему выражало безучастность, но глаза… в них было слишком много жизни. Дуня не хотела показывать свой интерес, поэтому опасалась задерживать на ней взгляд, но внутри этой женщины кипели эмоции.