Дочь атамана

Большой, обычно заваленный талмудами стол был чисто убран, а в центре одиноко лежало письмо. Вздохнув, Саша притворила двери в конторку, нисколько не заинтересовавшись, — мало ли с кем вел переписку Михаил Алексеевич, с конезаводчиками ли, с архитекторами ли.

Наконец она нерешительно ступила в спальню, чувствуя, что яд кормилицы все еще отравляет ее мысли.

Михаил Алексеевич спал на животе, поверх пуховых одеял, заботливо укутанный тулупом с чужого плеча. Ах да, мужики сказали, что он купался ночью — вот странная причуда! — и, должно быть, переоделся в то сухое, что нашлось в крестьянской избе.

Заметив, что его волосы стали влажными от пота, Саша осторожно потянула тулуп вниз, простая рубаха спустилась тоже, и обнажилось множество шрамов на шее и по плечам.

Они выглядели свежими, но уже начали зарастать, не кровили, однако производили ужасающее впечатление.

Обмерев, Саша непонимающе разглядывала синюшные синяки со следами зубов и царапины, а потом вовсе откинула тулуп в сторону и, уже не вспоминая слова Марфы Марьяновны, задрала рубаху, обнажая спину Михаила Алексеевича.

Матерь божья, что сотворило с ним такое? Стая волков? Рыси?

Черти?

Саша помнила козлоногое смрадное чудище, встретившееся ей в бане. Да, его клыки и когти могли оставить подобные следы, но когда это случилось? Почему она не заметила, что Михаил Алексеевич был ранен и уже начал исцеляться?

Имеет ли к этому отношение неизвестно куда сгинувший в страшную метель колдун?"

"Глубоко задумавшись, Саша поправила рубаху — раны неплохо заживали и не нуждались в уходе — и села на сброшенный на пол тулуп.

Закружившись в водовороте нежности и поцелуев, на которые Михаил Алексеевич был необычайно охоч в последние дни, она совершенно утратила здравый смысл.

А ведь он вел себя, пожалуй, странно.

Саша вдруг испугалась неизвестно чего — ей придумалось, что это было чем-то похожим на нежное прощание. Она и сама не разумела, откуда взялась эта ничем не подкрепленная идея, но холод пронзил все ее тело, а сердце гулко ухнуло вниз.

Письмо, оставленное в конторке, показалось теперь значительным и зловещим, и Саша поднялась на ноги, решив обязательно его прочесть.

Михаил Алексеевич тут крупно вздрогнул, резко сел на кровати, глядя вокруг совершенно диким взором, увидел ее, мгновенно успокоился, шумно выдохнул и подался вперед, обхватив Сашу сильными руками за колени, уткнулся лицом ей в живот.

Она растерянно замерла, не в состоянии понять причин такого поведения, но всем своим существом ощущая, что Михаилу Алексеевичу нужно несколько минут, чтобы проснуться окончательно и справиться с неизвестным ей потрясением.

— Ну, будет, — проговорила она, немедленно превратившись в нечто мягкое, сопереживающее, — будет. Все как-нибудь уладится.