Дочь атамана

Сами понимаете, смерть нашей Катеньки — такой страшный удар».

— Так и сказал — нашей Катеньки? Ох, папе мне придется многое объяснить!

— Домой я возвращался, не помня себя от страха, — ведь я оставил там двоих маленьких сыновей и жену. Но не успел я отъехать от Лядовых, как мне преградили дорогу гвардейцы канцлера. Я был доставлен в Грозовую башню, прямиком к обозленному канцлеру, и его цыган, Драго Ружа, в ту ночь и запер меня в этой лечебнице.

— На двадцать два года? — Лядова всхлипнула, и по ее щекам заструились обильные слезы. — О, мой дорогой лекарь, какой страшной оказалась расплата за мою жизнь! Да как же это так вышло, милый мой… Я обязательно вас спасу, вот увидите. Пойду прямиком к канцлеру и потребую… или даже в ноги брошусь, мне не жалко. Или буду угрожать оружием…

— Не стоит, — засмеялся Гранин, впечатленный ее решимостью, — душа моя, мне некуда и незачем отсюда идти.

— А ваша семья? Они знают, что с вами?

— Я несколько раз просил моих пациентов передать весточку или узнать, как они там, но на месте моего дома теперь городская лечебница имени Катерины Краузе. Я верю, что канцлер просто выкупил наш дом у моей семьи, ведь после моей пропажи они нуждались в деньгах. И теперь с ними все хорошо, однако для них я пропал без вести.

— Сколько напастей я вам принесла, — огорченно произнесла Лядова, по-детски утирая слезы с щек. — Сколько бед! А вы ведь всего-то спасли ребенка, а не совершили страшное душегубство!

— Ну что ты, — Гранин даже растерялся от такого горячего сочувствия. Сам-то он давно примирился со своей участью, и если первые десять лет заточения потратил на планы побегов, то теперь уже и вовсе не пытался преодолеть невидимый барьер, за который не пускала его печать канцлера.

— Вот увидите, я все обязательно поправлю, — пообещала Лядова, сползая вниз по подушкам, — все поправлю!

Гранин гладил ее по волосам, пока она не заснула.

Утром Саша с новой силой из-за всех огорчилась: из-за несчастной молодой мамы и отца, который сильно горевал тогда, и из-за изломанной судьбы лекаря.

Однако сам лекарь выглядел задумчивым и спокойным, будто его совершенно не беспокоила та несправедливость, которая с ним случилась.

Он объявил, что Саше можно вставать и понемногу ходить, и пригласил ее на завтрак с кофием и бисквитами.

— Божественно, — восхитилась Саша, поглощая одно пирожное за другим, — как это вы научились делать такую прелесть?

— У меня много свободного времени, а повар канцлера, Жан-Жак, частенько попадает в мои владения из-за чрезмерного обжорства.

— Снова этот канцлер, — досадливо поморщилась Саша, однако аппетита не лишилась. — Если бы я умела колдовать, то всенепременно превратила бы его в гадюку.