Дочь атамана

Угольные глаза яростно сверкали.

— Вы идите, — торопливо сказал Гранин Шишкину, — я вас нагоню. Это… суеверия просто местные.

— Да как же мы вас тут бросим, — воскликнула Саша Александровна с запалом.

Семенович неуверенно закрутил головой, видно было, что такая нежданная встреча его развеселила, но и барышне он противоречить не хочет. Гранин похлопал его по плечу, негромко приговаривая специально для нее:

— Ступайте, голубчик, ступайте. Я скоро. Это же не нападение лиходеев, всего лишь вздорная кликуша.

Снова заговорили разом все цыгане, указывая на Гранина.

Старуха была уже совсем близко, седые лохмы развевались, длинная юбка путалась под ногами, платок сбился.

— Идите же, — нетерпеливо взмолился Гранин и даже подтолкнул Семеновича.

Саша Александровна неохотно последовала за Шишкиным, то и дело оглядываясь, кусая губы, тревожась.

Что же, она его совсем немощным считает? Думает, даже от старушки Гранин отбиться не сможет?

— Тебе не рады у нас, — повторила меж тем древняя цыганка, остановившись в нескольких шагах от него.

Остальные обитатели хутора держались подальше, будто у Гранина была проказа.

— Я же не нарочно, — мягко ответил он, — я не хотел этого.

— Все готовы на что угодно, чтобы вернуть себе молодость, — недоверчиво произнесла старуха.

Он молчал, осененный пониманием, что нежданное и непрошеное проклятие обернулось чудным даром. И снова можно было дышать полной грудью, и не болела спина, и не ныли суставы. У Гранина даже появились планы — построить каменную конюшню и мастерскую. Он хотел увидеть весну и посеять горох и капусту. Хорошо было и в усадьбе, где все относились по-доброму и обращались с ним свободно, будто он был давним знакомым.

В тишине флигеля так легко было забыть о проклятии, а в беседах с живой и веселой Сашей Александровной — о канцлере и страшном Драго Ружа.

Но покой был всего лишь иллюзией, а истиной — то, что Гранин оставался стариком без надежды, а канцлер желал выдать Сашу Александровну за графа Плахова, и вряд ли это принесет ей хоть сколько-то счастья.

Цыганка, про которую он совсем забыл, вдруг протянула морщинистую ладонь.

Гранин растерялся, принялся шарить в карманах в поисках медяков.

— Руку покажи, — хмыкнула цыганка насмешливо.

А потом долго разглядывала переплетения линий, что-то шептала на своем языке, плевалась через плечо.

— Вот бесовщина, — наконец сказала она, — две линии жизни — и обе длиннющие.

— Так ведь проклятие…

— А проклятие-то наше, цыганское, — перебила его старуха, враз подобрев. Ее лицо стало таким радостным и гордым, будто ей было приятно увидеть работу мастера-собрата. — Стало быть, и черт наш, цыганский. Мы зовем его бэнгом. Смекаешь, барин, что к чему?

— Нет, — честно ответил Гранин.