Дурман

Сигареты она спрятала в ящик. Не сумела выкинуть. И уже три недели они лежали там, в комоде, стоящем в коридоре. Таня иногда подходила, выдвигала этот ящик и смотрела на пачку. Брала в руки. Подносила к лицу, нюхая аромат сигарет, когда тоска и боль становились совершенно невыносимыми.

В ее вселенной больше не было точек опоры. Не было ничего, кроме этой боли. Таня еще несколько раз звонила отчиму, в конце концов, признавшись, почему интересуется Казаком. Выслушала много всего: предупреждений, уговоров, угроз приехать и забрать ее, в очередной раз, отказавшись переезжать. Убедила Мишу, что ей ничего не грозит. Ради Бога! Виталий ей даже не звонил ни разу за эти три недели. Собственно, ни одного контакта. Даже когда она отправила ему посылкой с курьером колье, карточку, ключи и телефон — никакой реакции от него не получила.

Хотя и сама не знала, чего ждала, собственно. И, в конце концов, Миша прекратил уговаривать ее бросить все, убежать, спрятаться. И даже согласился дать ей всю ту информацию по Филатову, которая у него была.

Таня не знала, зачем об этом просила. Все равно, что в открытой ране пальцем ковыряться, усиливая боль. И все-таки, прочла все документы и отчеты по Филатову и Калиненко.

Еще тяжелее стало. Он ей не соврал, когда Таня спрашивала. Только дел уголовных по ним не было, в основном разработка, мало фактов имелось, которые бы доказать можно, не выгодно дело открывать. Много всего. Очень. Всякого. Да и Калиненко посадили не за то, что Таню, к примеру, ужаснуло больше всего, а за «вымогательство».

Она все-все прочла. А потом порвала на самые мелкие кусочки, и по частям в мусор выбрасывала, чтобы не смог никто заново восстановить документы. Бог знает, с чего вдруг конспирологией начала страдать. Только не хотела, чтобы еще кто-то об этом узнал. Подставить Виталия боялась, хоть и глупо, наверное. Кто в ее-то мусоре ковыряться будет?

А сама… Как, зная все это, можно было продолжать любить и мучиться без такого человека? Таня понятия не имела. Ей это мозг взрывало. Как и слова самого Виталия, что она «брата сгноила» на зоне. До сих пор ей хотелось позвонить и крикнуть ему: «А Вика как же? Ее жизнь и боль не должны были иметь для меня значения? Простить преступление только из-за родной крови? Выгораживать по семейному принципу? Это — его правда?»

Задел ее этим Виталий. Обидел сильнее, наверное, чем если бы, и правда физически ударил.

А его, выходит, несмотря на все, что теперь знала, все равно из сердца, из головы, из себя самой — выдернуть была не в состоянии? Любила?

Брата, помнила же ясно, возненавидела после того, что он с Викой сотворил. Испытывала дикую ярость, отвращение, когда его видела на суде… А Виталия… не могла в себе ничего такого обнаружить. Только ужас и отчаяние от того, что вообще это узнала.