Дурман

— Вот и я думаю, на хрена мне эти подстилки, если у меня своя женщина есть? Моя только, — выдохнул ей в рот.

И так жадно на губы накинулся. Проглатывая ее стон, обгладывая рот, вжимая в себя все тело Тани двумя руками. Неудобно и больно. И в голове дурдом. И воздух кончился. А она не может молчать, стонет. В затылок Витали пальцами впивается, царапает ногтями. Губы его кусает, как и он ее. Шею целует, затягивая кожу, оставляя засосы и следы. И он стонет с ней в унисон от этого. Хрипло, с потребностью.

Виталий упер ее спиной в стену, подхватил, приподнял, заставив обхватить его пояс голыми ногами. Вдавил своей грудью, всем телом в обои. Охватил, сжал ладонью щеку. Зафиксировал подбородок, придавил. Слишком сильно, до белых пятен на ее коже под его пальцами. Зря пил — самоконтроль на фиг… А не может ослабить. Чтобы не отворачивалась, чтоб губы Тани — в его власть, полностью. Все ему.

Застонал, когда сжал голую кожу на бедре. Жадным, даже грубым движением прошелся вверх по ноге, стиснул ягодицы. Вдавил свои напряженные бедра ей в промежность, так, что Таня задохнулась. Или это потому, что он у нее весь воздух отобрал, не давая дышать, целуя, нападая на губы? Собой заменяя дыхание.

По фигу! Все в сторону! Он по ней за эти недели так изголодался! Ни слова не соврал, уже задолбался один в их постели лежать. Бесился и с ума сходил, просыпаясь ночью, дурея от запаха ее духов, кожи Тани, ее шампуня, оставшегося на простыне, подушках! Злился, обижался, сатанел от обиды на нее, на это тупое, жестокое и глупое решение. На честность ее, долбанную. На совесть ханжескую. И все равно — хотел, нуждался, умирал без этой женщины. Не отдавал домработнице простыни и халат ее."

"Вот и послал все к черту! На кой фиг ему эти девки: Маши, Лены, безымянные телки? У него есть Таня, и все права на нее. Сама их дала ему. Сама «люблю» кричала. Сама подписалась…

Не отпустит. Не может. Даже несмотря на обиду и злость на нее. Несмотря на все, что Таня отчебучила и что ему в вину вменяла! А сейчас так и подавно! Виталием только жажда, потребность в ней и управляла. Плохо контролируемая из-за всех этих недель порознь. Чересчур жадная, из-за болезненного накала между ними.

Когда Машка перед ним телесами трясла, понял: какого черта он должен какой-то девкой довольствоваться, если у него Таня есть? Его! Настоящая, искренняя, желанная до одури! Даже в обиде и этой своей ханжеской святости — честная, ничего не скрывающая и не притворяющаяся ради своей какой-то выгоды. Ее хотел. До боли, до криков, до отупения, чтобы больше ни о чем не думалось. Вот и приехал.

А сейчас уже и не мог думать, даже если бы захотел. Мозги отрубились. Или в пах перекочевали. Сердце в животе, кислорода не хватает.

Рот ее выпустить не может. Жадно, жестко. Нападает вновь и вновь. Глотает ее стоны.