Дурман

И смотрит так же холодно, с сарказмом.

— Нет, — Таня покачала головой. Наклонилась и прижалась лбом к его плечу. — Я твой подарок назад хочу. Мой подарок…

Поцеловала в шею легко. Погладила ладонью его кулак, по пальцам, запястью, пытаясь добраться до сжатой ладони. Не трогала цепочку. Только его кожу. А глаза печет, слезы наворачиваются. Хорошо, что не видит он. Потому что Таня сдержать не может, ощущает, как они с ресниц на щеки скатываются. А она невозмутимый тон пытается держать. И целует его шею, плечо, ключицу…

Висела, лежала на нем почти.

Помнила, сколько это для него тогда значило.

Не могла.

Несмотря на все, что узнала теперь о Казаке. Не в состоянии так поступить. Все равно, что по его вскрытой грудной клетке ногами пройтись. Прямо по сердцу. Слишком сильно любила этого мужчину, чтобы так…

— Отдай, Виталь, — попросила, пытаясь скрыть, как голос слезами дрожит. — Мое же. Сам подарил…

Втуне все старания. Шмыгнула. Слезы ему на плечо скатились. По ее губам, по подбородку.

Он вздрогнул, словно до этого «отключился». А теперь, как в себя пришел.

Выругался. Тяжело. Грубо.

Обхватил ее второй рукой за плечи, сжал затылок, притиснув к своему плечу, шее — лицо Тани. Не сдвинуться, не пошевелится. Только и остается: шмыгать носом и гладить его второй кулак. Но Казаку и этого мало. Надавил на шею, потянул несильно за волосы. Заставил-таки угол стола обойти и на свои колени усадил. Все еще не пустил затылок, обездвижил теперь.

Стряхнул ее руки со своего кулака. Такая какая-то тоска сердце защемила. Таня даже зажмурилась. Все равно выкинет?

И тут вздрогнула, ощутив холод металла на шее. Виталий надевал на нее украшение. Как-то нервно, дергающе, резко. Прерываясь на то, что впивался в ее губы даже не поцелуями какими-то, а метками, нападениями своего рта.

— Тогда носи, Таня, а не мне курьером присылай, твою ма**! — рявкнул ей в губы. — Снимешь еще раз, выброшу на хр**, дальше, чем видеть буду! Ясно?!

Он натянул ее волосы, запрокинул голову, чтобы в лицо ему смотрела. И встряхнул ее под конец. У Тани зубы клацнули. Но она кивнула, роняя все еще бегущие слезы ему на грудь.

Сама же боль причинила.

Виталий снова выругался. Уже приличней. И поцеловал ее. Иначе. Мягче, нежнее. С каким-то надрывом.

— Танечка… Танюша. Свет мой ясный. Прости. Больно? — прошептал тихо. — Не хотел так сильно…

Протянул ладонь и начал ей слезы вытирать. А она только головой качала.

Больно до жути. Но не из-за волос.

— Ты меня измучил, Виталя. Душу рвешь в клочья… — призналась она надрывным, хриплым шепотом."

"Но не помешала ему застегнуть колье полностью. Приподняла голову, позволяя Казаку вытащить ее волосы из-под цепочки и расправить.

— Ты мне весь мозг в хлам, все нутро, Танечка, но я же не ною и не жалуюсь. Так, то и так.