Дурман

Просто у самой в душе такая свалка, такая боль, что ничего хорошего сказать не может. Рот открывает, а эта боль выплескивается. И злость, что все вот так складывается! Даже на работе старалась только о пациентах разговаривать.

И он это понял, кажется. Опустил цветы прямо на пол, туда же сертификат этот. Пересек коридор, не заботясь снять ботинки. И сильно обхватил Таню со спины. Прижался губами к шее, под растрепанным «узлом», в который она волосы скрутила.

— Нравишься? Не нравишься? Да я дурею от тебя, Танюша. И с каждой минутой, все безнадежней залипаю, — тихо хмыкнул. Притянул к своему телу сильнее, хоть она и не вырывалась. А, может, стоило бы? — Но сама же говорила, что я тебя измучил. Вот, искупаю. Расслабишься, потратишь на себя время, забыв обо мне.

Взял и закутал ее в свое же пальто, обхватив со спины полами.

Замерла, прижавшись затылком, спиной к нему. Тепло так. Горячо, даже. Без него ее теперь все время морозило, никакие свитера не спасали. Вдохнула глубоко.

И хрипло рассмеялась.

— Забудешь о тебе, как же. Не могу я с этим справиться, Виталя. Ты у меня в мозгу, похоже, застолбился. Все время только о тебе и думаю. И о том, что и где ты сейчас делаешь…

Он почему-то коротко рассмеялся. Не весело, как-то так…

— Вот пойди и расслабься, отключи пока мозг, — снова прижался губами к затылку, так, что у нее дрожь по всему телу. Обнял сильнее. — Любовь твоя же не в мозгах? — как-то требовательно, с намеком.

Что ему сказать? И в голове тоже, уже поняла это. И не отключить ее, как не пробовала…

— Не слышу, Таня, — обхватил ладонью ее подбородок, заставил повернуть голову.

— Везде она, Виталь, в каждой клетке, даже в ногтях, кажется, и не отключается, окаянная, — иронично и горько хмыкнула. — Сомневаюсь, что СПА поможет…

А он ей в губы впился, прервав. Неудобно и шею тянет. Горячо, давит на грудь второй рукой, обхватывая. И так хорошо, что на все плевать! Если бы можно было все время так — чтоб целовал, а она не могла о чем-то другом думать… Только глупое и жалкое такое желание. Как страус — «голову в песок».

Цветы она поставила в пустой комнате. Той, которая когда-то брату принадлежала. Не потому, что видеть не хотела, а оттого, что приоткрыла форточку, сделав воздух холоднее. Хотелось ей, чтоб эти розы стояли дольше. Пусть в ведре, пусть в пустой комнате, но стояли для нее долго-долго. А Таня постоянно заглядывала и смотрела, подходила, касалась лепестков кончиками пальцев, нюхала."

"И впервые, теперь частенько заходя сюда, задумалась над тем, что словно «законсервировала» эту комнату. И саму ситуацию с Женькой. Свои эмоции, боль, обиду, гнев на брата и его выбор в жизни, на все поступки. А сейчас — невмоготу. Из-за Витали, еще и это в себе таить, поглубже заталкивать — не выходило, места в душе не хватало, в разуме.