Дурман

 — Ты хоть представляешь, сколько там микробов? А яйца гельминтов? А споры грибов? Их там миллионы, даже в самом чистом дворе и на ухоженном газоне. А ты — в рот…

Он снова заржал. Реально пробрало его, не удержался. Вдавил сигарету просто в каменную ступеньку, рядом с собой. И за эту самую ногу ухватил ее, дернул на себя, перетащив взвизгнувшую Таню на свои колени.

Обхватил руками крепко так, что понял — переходит черту.

— Я эту грязь — горстями жрал, Зажигалочка, — впился ртом в ее кожу, целуя подбородок. Сиганул, как с обрыва в холодную воду. — Вместе с отбросами, все свое детство, пока мать упивалась до белой горячки. И грелся, прячась с двумя собаками, которых ты так любишь, в подвале дома. Вместе теплей. И не так страшно от старших бродяг отбиваться. Так — меньше лезли.

Оторвался от нее и посмотрел в глаза замершей Тани.

Она смотрела ошарашенно и с каким-то испугом. Даже с болезненностью какой-то. Может, держит, все же, слишком сильно? Или ей страшно от его слов стало?

Но не мог сейчас ослабить тиски-объятия ни по одной из причин.

— Достаточно информации, Зажигалочка? Или еще вопросы есть? Давай, не стесняйся! У меня сегодня болтливое настроение, прям так и хочется все о себе выложить, — хмыкнул он.

Она вздрогнула от его сарказма. Но глаза не отвела.

— Где сейчас твоя мать? — тихо спросила Таня. Подняла руки и обняла его за шею.

Не испугалась? Не затошнило ее от него?

Хорошо. Век бы так с ней на руках сидел. И не отпускал бы."

"— Умерла лет пятнадцать назад. Не вышла раз из запоя, — снова начав целовать ее шею, прикусывая кожу, передернул он плечами. Не то, чтобы собирался прямо сейчас ее здесь в беседке на столе раскладывать. Уткнулся носом Тане в макушку. Ему необходим был ее запах и ощущение Тани на своих губах, щеках, пальцах. Чтобы забыть другое, старые запахи и ощущения, из этого детства. Череп рвало от того, что сейчас это своим ртом говорил, ворошил зачем-то. Почти ждал, что вот-вот вонь в воздухе пойдет, как от дерьма, в которое ступили, не заметив.

— А отец? — Таня прижалась к нему сильнее.

Казак хмыкнул еще саркастичней.

— Мы с этим типом никогда знакомы не были. Сомневаюсь, что и мать знала, от кого залетела, — прикусил мочку ее уха.

Таня протяжно, судорожно втянула в себя воздух и наклонила голову, опустив ему на плечо. И продолжала обнимать. Она — его. Крепко.

— А я тоже отца не помню, — вдруг сказала Таня. — Хотя мне пять лет было, когда он погиб. Но я почти ничего не помню. Так, какие-то смутные картинки, запахи, ощущения, вперемешку с рассказами мамы уже, с образами с фото.

Он даже вздрогнул. Как у нее так выходило?

Парой слов, одним касанием, жестом — возвращать его в реальность и всю муть из души — осаждать на дно. Туда, где ей и место.