Дурман

Казак молчал, взвешивая, стоит ли что-то говорить или лучше подождать?

А Таня опять ему в глаза глянула.

— Виталь, я ж говорила, что сложная, когда ты знакомиться пытался. И честная, — она не отводила взгляд, говоря это все. — И у меня достаточно самоуважения. Мне не нужен рядом тот, кто изменять будет. Так что, может, еще подумаешь со своим предложением о переезде? Оно тебе надо? — Таня пытливо наклонила голову к плечу.

А его порвало просто изнутри. И на лицо дурная улыбка лезла.

Может он и не ловил кайф от переговоров и словесных стратегий, как Димка, но научился их вести. И понимать то, что и сам собеседник еще не до конца о себе понял. Таня почти сдалась! Последние отговорки сейчас искала.

Дернул ее на себя, заставив прижаться всем телом. Ухмыльнулся все-таки:

— Танечка, свет мой ясный, я за свои слова — отвечаю. — Снова принялся ртом на ее шею нападать, на щеки. — И если сказал, что тебя не отпущу — шутки тут, ни грамма. Я с поезда того, просто, не вижу никого, меня трясет, когда тебя на работу отвожу. Я в тебя, как на трассе, на максимальной скорости въехал… И в лепешку.

Таня, которую лихорадить начало, он чувствовал ладонями, скользящими по ее спине, поймала его голову руками, сжала щеки, заставив оторваться от ее кожи. И посмотрела на него каким-то бесшабашным взглядом:

— Это меня трясет, Виталь, — выдохнула ему в рот, но не коснулась губ, которыми он пытался жадно прижаться к ее рту. — Знаешь, как меня бесят все эти девки, глазеющие на тебя? Никогда такого не испытывала, но просто хочется заорать им — “мое”. Поставила бы на тебе свою печать. Везде, где дотянулась бы. На лбу, чтоб видели! И засосы…

Она это с напором шептала, хоть и делала вид, что улыбается. Старалась.

А он уже не улыбался — смеялся, узнавая самого себя в каждом ее слове. Е-мое! Вот уж, точно, половинки!

И горел, вспыхнув с полуоборота. Закинул руку, ухватил свою футболку, рывком стащил через голову.

— Ставь, — ухмыльнулся ей, ощущая, как нарастает между ними жар. — Где хочешь и что хочешь. Хоть набей татуировку, хоть ножом свое имя вырезай — мне по фигу. Уже и так впаялась в кость…

Таня несколько секунд смотрела на него широко раскрытыми глазами. Он пялился в ее черные, расширившиеся от удивления зрачки. Прижала ладони к его коже на груди. Над сердцем прямо. А потом как-то обмякла и толкнула его, навалилась всем телом, заставив Казака откинуться на теплый ровный камень голой спиной. А ему по боку было. Не врал — хоть резать его могла, коли приспичит.

Таня за ним потянулась. Наклонилась, нависла сверху. Рывком прижалась к губам. Почти укусила. Оторвалась, не дав ему перехватить поцелуй. Резко вдохнула. И, уперев руки в его плечи, замерла.