Дважды коронован

– И все? А мозгами шевелить не надо?

– Да я ему все объясню, – кивнул Тёма.

Он с признательностью смотрел на Спартака за то, что тот не позволил довести дело до греха. Пятак бы точно не осадил Крыжа, еще и сам бы подключился. И опустили бы Сахарка за милую душу.

– Объясни. А то влипнет, не отклеишь.

Спартак сам взял тряпку, протер стену, убрал пыль со шконки, застелил белье и накрыл его одеялом. Он и фотографии потом повесит, свои, и стену ковром занавесит. Все сделает как надо, чтобы создать максимально возможный комфорт. И если придется, будет драться насмерть за право на достойную жизнь.

* * *Начальник оперчасти был старше Спартака лет на пятнадцать и, похоже, всерьез считал, что может называть его сынком.

– Ты пойми, сынок, дело очень серьезное, – изображая отцовское сочувствие, уныло вздохнул он. – На сотрудника милиции покушался, человека в изоляторе убил. Это высшая мера наказания, это смерть...

– У нас мораторий на смертную казнь, – кисло посмотрел на него Спартак.

Неделя прошла после разговора с начальником изолятора, он уже думал, что дело Берестова спустили на тормозах. Но нет, игра в его ворота продолжалась, и тут главное – не пропустить мяч.

– Сегодня мораторий, а завтра, глядишь, размораторий... А если мораторий так и останется, до конца дней своих сидеть будешь. И не здесь, а в спецколонии на Огненном; там не жизнь, там кошмар. И смерть – как спасение...

– Не трогал я Пятака.

– Но есть свидетель, и он готов дать показания.

– Когда даст эти показания, тогда и поговорим.

– Даст. Если я очень этого захочу. Но зачем человеку жизнь ломать? Его же и убить могут...

– Могут.

– Зачем тебе еще один грех на душу брать?

– Я-то здесь при чем?

– При том, что все от тебя зависит. Признаешься в убийстве Берестова, и дело с концом.

– А если не в чем признаваться?"

"– Ты не признаешься, судья тебя признает. А это – вышка. Но если добровольно признаешься, смягчишь себе приговор. Берестов за мокрое дело сидел, он тот еще выродок. Первый раз за грабеж сел, потом за разбой, и сейчас то же самое. Человек пять на нем трупов. Ты, можно сказать, благое дело для общества сделал, судья это оценит...

– Верю, охотно верю. Но не убивал я Пятака. Он сам.

– И кто тебе поверит?

– Поживем – увидим.

– Зря, Никонов. Зря ты упрямишься. Если боишься, что кто-нибудь спросит за Берестова, так некому за него заступиться. Не жалует его братва. Я говорю за серьезных людей...

– А я говорю, что ничего не боюсь. И Берестова не убивал.

– Ну да, ты же у нас в авторитете, за камерой смотришь.

– Смотрю. А что?

– Говорят, порядок у тебя. Людей в обиду не даешь, беззаконие пресекаешь.

– Беззаконие? Мне ваш закон до лампочки. У меня свой закон.

– Какой закон? Воровской? А разве ты в законе?

– Я в тюрьме. И живу по закону тюрьмы. А на воле я по понятиям жил.