Дважды коронован

Жаль мужика, мог бы начальником изолятора стать, если бы не досадная случайность. Сколько их в тюрьме и опускают, и убивают; если за каждого наказывать, то и кадров не напасешься...

– Может, зря все это? – В голосе Гуртова звучало сомнение. – Все-таки у него бригада своя и связи есть. Репчинский рынок большой, деньги там о-го-го какие крутятся... Я же слышал, какая война из-за этого рынка шла. Людей убивали. Никонов тоже убивал. И если ты его обидишь, он тебе этого не простит.

– А тебе? – спросил Силантьев, наполняя стакан.

– И мне тоже.

– С каких пор ты зэков стал бояться? – насмешливо спросил начальник изолятора.

– Да это не боязнь, это осторожность. Не нравится мне Спартак. Вроде бы и не жестокий, но есть в нем что-то звериное. На инстинктах живет. Пятака вон зарезал. Не со злости, говорят, зарезал, а потому что так надо. Зов дикой природы. Как волк овцу...

– Тогда уж лучше как свинью... Только не быть ему волком. Птицей станет. Очень низкого полета. Я знаю, кто ему передачи носит. Антонов уже сказал этому гонцу, что Спартака опустили. И здесь его опустят, и там, на воле, тоже. Ты же знаешь, какие на воле законы. Там за петуха подписываться не станут... А его опустят. Обязательно... Будет мне какой-то урод рассказывать, какой он крутой... Бригада у него на воле, ха! На жену замахнулся, на сына... Как я ему такое простить могу?"

"– Да, я понимаю, – кивнул Гуртов. – Только предчувствие какое-то нехорошее... Давай ему камеру отдельную оформим, если он такой крутой. Пусть живет себе в одиночестве. А там на этап сплавим.

– Может, и на этап, – кивнул Силантьев. – А может, и отпустить придется. У него ж денег много, он и откупиться может...

– А не наше это дело, Валера.

– Наше! Таких уродов на место ставить надо!

– Но не опускать же. Это для него хуже смерти. Такое не прощается...

– Я же тебе сказал, отрекутся от него на воле. Поверь, на его место кто-то метит; этот «кто-то» и воспользуется тем, что его опустили. Скажет, что не дело это, за петуха подписываться...

– Это понятно. Всегда так. Только Спартак сам по себе личность, он мстить начет.

– Кому, мне?! Тебе?! Как? Руки у него коротки, вернее, крылья. Себе он отомстит. За то, что дураком был; за то, что с нами связался. Повесится он. А если сам не повесится, мы ему поможем...

– Жестоко.

– А жизнь вообще жестокая, Яков Александрович. И он сам себе такую жизнь выбрал. Не жизнь, а минное поле. Вот сегодня он и подорвется. Как говорится, за что боролся...

Силантьев болезненно скривился. Зря он про минное поле сказал: зуб во рту будто взорвался, осколками боли забивая сознание.

* * *Нежарко в камере. Позавчера резко похолодало, прошел дождь, сквозняк выдул из тюрьмы всю духоту. Но арестанты без маек, голые по пояс – словно мышцами своими хвастаются, татуировками.