Дважды коронован

– Я-то в законе... А про тебя сказать ничего не могу. Есть такие воры, которые и среди воров воры. А есть такие, которые среди воров – фраера. И только среди фраеров – воры. Не знаю я, кто тебя короновал, и за какие такие заслуги, тоже не знаю. Ну, чего молчишь?

– Ты же не спрашиваешь. А так сказать нечего, потому и не козыряю короной.

– Трудно козырять тем, чего нет, – жестко резанул Абакум.

– Меня Сева Таежный признал.

Спартак назвал еще несколько известных имен, которые подписались за него. Так себе подписались, чтобы Севу не обидеть. Но тем не менее...

– Да, была малява, – скривился Абакум. – Была постанова. Отписал Таежный, что сам ты не назовешься. И на тюрьме не назывался... Козырять, говоришь, нечем, да?

– Срок не мотал, если дисбат не считать."

"– Не считать, – кивнул вор, но в глазах его мелькнул интерес. Тускло-тускло мелькнул, и все же. – Что там за «картинка» была? – Абакум нарочно вставил жаргонное слово, это была своего рода проверка. И Спартак понял, о чем речь. Про статью его спрашивали, за что в дисбат загремел.

– Прапору челюсть сломал.

– А сейчас?

– Мента ушатал. Он из комы еле вышел...

Спартак рассчитывал, что история с ментом придаст ему вес. Но Абакум только головой покачал:

– И тогда бакланка, и сейчас... А у Аркана четыре хода, и все по уважаемым статьям. У Скорняка – три, тоже очень уважаемый человек. Всю жизнь по лагерям, блатную музыку от сих до сих знает. И почему Аркан до сих пор жулик? Почему Скорняк жулик? А потому, что не тянут они на корону. Они так считают, что не тянут. Не созрели, говорят. А ты раз – и созрел, да?

– Я этого не говорил.

– Но корону принял. Потому что ты там, на воле, величина, да? Потому что на деньгах все замешено. А здесь все по-другому. Здесь нам видно, что твоя корона из фальшивого золота...

– Я этого не признаю, – покачал головой Спартак.

– Мы признаем, – мрачно, исподлобья глянул на него Абакум.

Нахмурился еще больше и Спартак, всем своим видом давая понять, что лучше с ним не связываться. Может, он и не созрел для воровской короны, но любое оскорбление в свой адрес воспримет как смертельную обиду, со всем отсюда вытекающим. И Абакум уловил это его немое послание.

– А самого тебя не признаём, – сказал он и потянул паузу, будто собираясь поставить какое-то условие.

Но в эту паузу влез Аркан:

– Не тянешь ты на вора.

Спартак обжег его испепеляющим взглядом. Жулик, конечно, почетное звание, но все-таки это не законник, и не должен был Аркан влезать в разговоры титулованных воров. В данном случае совсем неважно, что Спартак – «апельсин». Аркан, считай, влепил ему пощечину, не имея на это никакого права. За такое спрашивают очень жестоко.

Аркан понял, что нажил в его лице смертельного врага, и что-то в нем дрогнуло.