Эта больная любовь

Та, кто ищет свободы в выражении своего тела, в открытии своей души другому. Да, между нами нет супружеского союза, но разве от этого то, что мы делаем, становится менее ценным? Неужели мы боготворим все то, от чего сам Господь просит нас отказаться? Неужели мой Бог ревнивый Бог?

— Ибо как непослушанием одного человека сделались многие грешными, так и послушанием одного сделаются праведными многие12, — произношу я, слова слетают с моих губ после долгих лет изучения Слова Божьего. Но эти слова: непослушание, послушание; они наполняются новым смыслом, новым пониманием, когда человек за моей спиной смотрит на меня.

Эроу читает меня в моем отражении.

— Никогда не соглашайся с дисциплиной людей, которые ограничивают свободу мысли. Это поощряет безнравственность, а не уменьшает её. Они предполагают утопию, а не ожидают реализма. Твоя религия — это созданный человеком институт, который использует страх и запугивание для поддержания власти над тобой. Но истинная сила заключена в тебе, Брайони. Она заключена в тебе и во мне. Ибо мы — жители этой земли, а не какая-то призрачная мечта людей, которые были до нас.

Я сглатываю, пока он проводит теплой тканью по моей щеке, заглядывая в мои глаза в зеркале. Эта неизбежная, всеобъемлющая истина давит на меня своим весом. Всё, что он заявляет, исходит от человека, презираемого именно теми учениями, которые он исповедует. Но где же здесь вера? Я могу не соглашаться со всеми учениями моей школы и религии, но я непоколебимо верю в нечто большее, в то время как этот человек потерял всякое подобие веры.

— Есть правильное и есть неправильное. Есть добро и есть зло, — продолжает он. — Но их определения искажены для тех, кто обладает способностью творить свою собственную судьбу. Слова искажены для них. Они подчинены тому, что им нужно, чтобы крепко удерживать власть над наивностью. Но в этой жизни, Брайони, обездоленные либо ломаются, либо строят себя заново из своих собственных разбитых на осколки костей. Слабые погружаются во тьму настолько глубоко, что существование становится вторичным по отношению к раскрытию прагматичных истин.

Мои ноги дрожат, а желудок неприятно скручивает от слов, исходящих из его измученной души. Он раскрывает версию своей собственной истории, каким-то образом эффективно согласовывая ее с моей, потому что, как он предполагает, мы одно целое.

— И в чём заключена эта истина, Эроу? — осторожно спрашиваю я.

Он вздыхает, мощные мышцы его груди натягивают толстовку, а челюсть напрягается под краской. Схватив полотенце со стойки, куда он положил его передо мной, я поворачиваюсь к нему лицом. Его карие глаза прожигают мои насквозь, пока он продолжает склоняться надо мной.