Эта больная любовь

Мне нравилось чувствовать себя принадлежащей кому-то и приниженной, чтобы открыться этому ощущению полного освобождения. Для женщины, которая ежедневно ведет войны за равенство, это было, как не странно, очищающее чувство.

Оргазм, который я испытала там, в этой грязи, противоречит всему, чего я должна была хотеть от секса и близости, и все же он ужасает меня, потому что теперь я не могу воспринимать этот акт иначе. Стать одной плотью — вот что Он задумал для нас. Секс — это форма поклонения, и то, что мы сделали, было ничем иным, как почитанием этой новообретенной религии, которую мы создали. Я не хочу ничего другого, кроме как этого вида первобытной страсти, этого покалывающего позвоночник требование его тела в самой глубине моего.

Усталость берет верх, и мои веки тяжелеют. Он усаживает меня на столешницу просторной и элегантной ванной комнаты, включает одну из самых больших душевых кабин, которые я когда-либо видела, и возвращается ко мне с маленьким белым полотенцем для рук.

Он собирается снова поднять меня, но я хватаю его за предплечье, останавливая. Над черным гранитным полом поднимается пар, и я поворачиваюсь спиной к Эроу, чтобы посмотреть на себя в зеркало.

Правая сторона моего лица, та, которой меня прижимали к земле, покрыта грязью. В моих волосах запуталась листва, и я замечаю его размазанную кровь возле моего рта. Моя рубашка разорвана, и грудь вываливается за край лифчика. Юбка вся в грязи, а колени черные от влажной почвы. Я выгляжу опустошенной и потрепанной в своем отражении. Что далеко от красоты, и все же, с румянцем на щеках, припухшими губами и животом, скрученным от нескончаемого вожделения, я никогда не чувствовала себя более неземной.

— Ибо мы — Его творение10… — цитирует он возле моего уха, глядя в мои глаза в отражении перед нами. — Твоя красота — моя удавка.

— Прелесть обманчива и красота мимолетна, но женщина, что боится Господа, достойна хвалы11, — парирую я, вытаскивая веточку из волос.

Его глаза не отрываются от моих, пока я рассматриваю размазанную по его лицу краску.

— Теперь ты это видишь? — спрашивает он, обходя меня, чтобы взять полотенце для рук. Он смачивает его водой в раковине рядом со мной, прежде чем выжать его и снова встать позади меня. Его руки упираются в столешницу по обе стороны от меня, в то время как он наклоняется надо мной, его подбородок практически покоится на моем плече, когда он говорит мне на ухо. — Как они пытаются укротить дикую природу в тебе? Как они сосредоточены на том, чтобы сохранить Его собственное природное творение в его самой чистой, самой изысканной форме? Мы созданы по Его образу и подобию, разве нет?"

"Он берет полотенце и вытирает грязь с моей щеки. Я смотрю на себя. Передо мной женщина, созданная по Его образу и подобию.