Игрушка для хищника

— Успокойся. Не трону. Сейчас, — доносится до меня, будто сквозь пелену. Но это, наверное, просто мне кажется…

* * *

Тигр.

Придерживая ее ногой, снимаю футболку, подымая руки. Как тряпичные, ей-Богу. Не так я, в конце концов, над ней и поизмывался, чтобы в обмороки тут грохаться, как нежная барышня! Хотя… Может и правда, слишком для нее оказался большим? Первый раз, все-таки…

Бля, знал бы, — конечно, вообще бы не трогал. Но — кто ж мог знать? Что в таком дерьме девчонка девственницей окажется?

Нет, — лучше об этом вообще не думать, не вспоминать, пока снова ярость не нахлынула.

Раздвигаю ноги, вымываю оттуда засохшую кровь, развожу пальцами нижние складки, вымывая начисто. Санитар, мать его, ну просто!

Девчонка дергается всем телом, когда я проникаю пальцем вовнутрь.

— Тшшшш… — дую на ее лицо, — блядь, откуда во мне эта идиотская к ней жалость? И желание успокоить вместо того, чтобы дать насладиться всем тем, что заслужила? — Я только проверю, все ли в порядке.

Не знаю, слышит ли она меня, но расслабляется и тело, было напрягшееся, снова обмякает. Только вздрагивает, пока я ощупываю у нее там все внутри, слегка меняя угол и продавливая стенки.

На пальце и руках крови нет, значит, обошлось без разрывов и кровотечений.

Сам не понимаю, почему облегченно вздыхаю, — какая мне бы, на хер, разница?

Нет, заложено просто что-то такое в мужском естестве, — что-то, что говорит нам о том, что силу мы должны прикладывать только к тому, чтобы защищать и оберегать их, мелких и слабых, — и вот это естество прорывается наружу, — жалея, протестуя против того, чтобы причинять боль. Несмотря даже на то, что сука, — а девчонка все-таки. Несмотря на всю логику, по которой рвать бы ее и рвать.

Ладно, — с главным вопросом я разобрался. Не порванная. Тогда с каких херов она тут в отключку мне впадает?

Вымываю грудь, намылив, — и сам хмыкаю, понимая, что стараюсь сильно не прижимать мочалкой. Следы она оставляет на ее белоснежной коже. Нежная. Слишком нежная девчонка. И сладкая, — ее аромат забивается в ноздри, — и хочется его все больше и больше. Втягивать, пить, напитаться им, — настолько хочется, что даже заставляет забывать, кто она на самом деле.

Вот, наверное, в чем дело. Запах этот ее сладкий. Нежный. Будоражащий. Я ведь, как зверь, — на запахи, на инстинкты реагирую больше, чем на остальное, — всю жизнь таким был, сколько себя помню. И никогда не чуял такого запаха, — чтобы прижать к себе и нежно гладить и хотеть до одури одновременно. Ни разу, — а их у меня было… За сотню, так точно. Только кто бы их считал?

Нежность, бля! Откуда вообще это слово? Да я такого бреда за всю жизнь свою не чувствовал!

Но этот запах веревки из меня выкручивает, непонятно, что делает, и в груди что-то переворачивает.