Игрушка для хищника

Вот что остановило меня, наверное, чтобы в первого же раза девку не придушить. Запах ее этот сумасшедший. Не рвать захотел, как собирался, а рукой провести, ласкать ее нежно…

Прижимаю к себе сильнее, чтобы сзади ее обтереть, — и дурею, только ноздри раздуваются и стояк сумасшедший, бешенный, до боли.

Блядь, вроде же еле уже касаюсь, — так чего она дергается и начинает стонать?

Разворачиваю к себе спиной, — и просто охреневаю.

Вот оно, откуда, а не разрывы внутри нее.

Вся спина на хер со сдертой кожей, — и как я в камеру сразу не заметил?

Разбухла вся и горячая, пульсирует под пальцами.

Поганые раны. Самые мерзкие. От глубоких вреда меньше, чем от таких. Тут и заражение, и все, что хочешь пойти может. Но, блядь, — думал ли я тогда о коже? Да ни о чем я на хрен думать тогда не мог!

Еще немного подержав под струями воды, чтобы каждую пылинку с нее вымыть, снова подхватываю на руки, заворачивая в полотенце."

"Она снова вздрагивает, а я рукой дернуть боюсь, чтобы не задеть ее израненную спину. Каждый стон ее зубной болью отдается. Нет, блядь, — не для таких я задач, чтобы девчонок наказывать! Вот Маниз срал бы, кто перед ним, — девчонка или ребенок. По херу. У него разговор короткий. А я… Не привык. Только с отморозками умею разбираться. И их, пигалиц, от уродов всяких отбивать, — еще с детдома привык. И по херу, что они были старше, выше и их было больше. Отбивал — до крови, до выбитых зубов, до красных звезд перед глазами от ударов в голову. Там не разбирались, — старшие девок хватали, драли, — и даже на крики никто не реагировал. Не слышали их воспитатели, бля.

— Шшшшш — снова очнулась и заерзала. — Потерпи сейчас. Будет больно.

Укладываю животом на кровать, а она извивается, уползти пытается.

— Тихо, — рефлекторно дергаю на себя ее бедра, и, блядь, как-то само по себе простреливает в паху. — Тихо, сказал! — прижимаю к себе сильнее, чувствуя, как дергается все под мокрыми штанами. Блядь, — ну просто невозможная девчонка, другая бы сидела тихо и молчала, а эта… Мало того, что вожусь с ней вот уже битый час, так еще и выкручивается.

Извивается, как уж, половиной тела, — молча, только пыхтит упорно. И замирает, снова начав содрогаться, — а я, блядь, так уже и вижу ее беззвучные слезы, хоть и голову опустила.

— Света, — стараюсь говорить как можно мягче, но, блядь, ее трепыхающееся тело, прижатое к моему члену, располагает к этому меньше всего. Получается какое-то хрипение, от которого она снова дергается, как рыба, оставшаяся на берегу без воды. — Я тебя что сейчас, — бью? Или ты валяешься в подвале, а по тебе ногами топчутся? Чего ты дергаешься? Захотел взять — взял бы уже, и никакое дерганье тебе не поможет.