Игрушка для хищника

Только надеюсь, что мозгов оставаться на месте у нее хватит, — не хотелось бы снова учить уму-разуму."

"По дороге захожу к себе — надо же переодеть мокрые штаны, а то хожу тут и капаю, как идиот, совсем о них забыл! А еще — мне совсем не нравятся эти вот двоякие чувства к девчонке. И злость и одной стороны пробирает, и тут же заботиться хочется. Жалко ее, — маленькую такую, такую нежную и кукольную, — но, блядь, я же знаю, чья она дочь и чем занимается! Я тут не в кормешку с аптечками играть с ней должен, а бить так, чтобы живого места не осталось! И драть до посинения! А вместо этого, как идиот, думаю, как бы спину ей обработать и стояк унять пытаюсь! А еще — хочу, чтобы от наслаждения подо мной стонала!

Разрывает меня, ох, как разрывает! На части, — и ничего поделать с этим не могу! Паршиво!

Когда ярость клокочет или желание, — тут все понятно! Но, когда вот так, на два разных полюса, — это уже совсем лютая херня! Сам на себя злюсь, сам себе становлюсь противен, — то от того, что сделал с ней, — и вдруг приласкать, исправить все хочется, — то, блядь, от того, что нежничаю с дочерью ублюдка этого! С девкой поганой, взявшей на себя самую мерзопакостную часть его бизнеса! И не отказалась же!

Снова луплю кулаком по стене, — до хруста в костях. И тут же опрокидываю в себя половину бутылки. Самый мерзейший расклад, — когда внутри лада нет. Самый отвратный.

Ладно, — решаю наконец. Потом буду думать. Посмотрю, как все дальше сложится. А пока… Лечится пусть пока, заживает. Потом разберусь, по ходу дела. Посмотрим еще, как Альбинос себя поведет.

Тяжело выдохнул, качая головой, как после долгой тренировки, — никогда во мне еще не было этой мерзости, этого внутреннего раздрая. Но не время сейчас разбираться и копаться в себе, — нужно просто дать событиям течь своим чередом, — только тогда все станет на место. Никак иначе.

Дернул головой, будто отгоняя от себя наваждение, и пошел к ней, в собственную спальню. Подумал бы когда-нибудь, что его отродье туда приведу? И снова злоба — яростная, неконтролируемая, и снова, — сжатые до хруста челюсти и кулаки.

— Ешь, — громыхнул на тумбочку возле нее тарелкой.

Смотрит, — затравленно, недоверчиво, испуганно, — и снова ярость отползает, уступая место жалости и желанию заботиться.

— Давай, — уже мягче, киваю на еду, поправив сползший на ее глаза локон.

Еще один затравленный взгляд, но хотя бы не дергается от меня, как будто я ее плеткой ударил. Уже что-то.

— Можно, я… — не договорила, только метнула взгляд на простынь.

— Нет. Не потому, чтобы оставалась голой, — хрен его знает, зачем я вообще что-то объясняю. Нет, — и все. — У тебя спина без кожи. Нельзя сейчас, чтобы к ней что-то прикасалось.

— Я только прикроюсь, — умоляюще, так жалобно, так несчастно.