Когда ты вернешься ко мне

Он редко говорил об аварии, никогда не упоминал Холдена или мою несуществующую личную жизнь. С глаз долой – из сердца вон."

"– Папа, когда ты собираешься поговорить с Амелией?

– Скоро. Сегодня вечером.

Я вздохнул. Амелия с трудом сдала промежуточный экзамен, после того как мы потратили две недели на изучение материала. Я думал, что все налаживается, но теперь она снова скатывалась и никакие мои слова не помогали.

– Ривер, – произнес папа. – Я поговорю с ней. Обещаю.

Я кивнул и направился к выходу. Уже в дверях отец меня окликнул:

– Кстати, сегодня тебе пришла большая посылка. Пришлось просить оставить ее в коридоре. Слишком тяжелая, чтобы отнести в твою комнату.

– Для меня?

– Ага. Из самого Парижа.

Каждая клеточка моего тела застыла, кроме сердца, которое бешено колотилось о ребра. Я практически побежал в коридор и опустился на колени рядом с чемоданом, удивляясь, что сразу его не узнал.

– Работа всей его жизни, – пробормотал я, проведя рукой по поверхности.

Взяв чемодан за боковые ручки, я поднял его. Он был ужасно тяжелым; пока я изо всех сил пытался затащить ношу наверх, у меня разнылось плечо.

В своей комнате я пинком захлопнул дверь и бросил чемодан на кровать. Темно-красная поверхность потерлась от времени, на передней стороне были наклеены таможенные уведомления из Парижа и Нью-Йорка, а также адрес доставки из отеля «Ле Бристоль». Замок заклеили толстой промышленной лентой, на прорезание которой у меня ушло несколько минут.

С колотящимся сердцем я открыл чемодан с дневниками Холдена. Их тут могла быть сотня, он говорил, что начал писать, еще будучи ребенком. Я достал один и подержал его в руках. Более новый, менее изношенный, чем остальные. У меня пальцы чесались открыть его, прочитать написанные им строчки и вернуть хотя бы частичку Холдена, без которого жил так долго.

Я не могу. Это слишком личное.

Но он прислал их мне. Значит, хотел, чтобы они оказались у меня, разве нет?

Я медленно открыл дневник на случайной странице, датированной ноябрем прошлого года.

Самый жестокий урок конверсионной терапии заключался не в трудных моментах нашего пребывания в лагере – ночных маршах, избиениях или даже озере. Жестокость несли ежедневно скармливаемые нам слова, постоянная диета ненависти к себе. Установка отвращения к себе и собственной недостойности ежедневно впрыскивалась прямо в нашу кровь. Синяки сходят, но яд в крови остается надолго, отравляет каждую клеточку тела и портит все, к чему бы я ни прикоснулся.

Когда Ривер признается мне в любви, яд нашептывает, что он лжет.

Когда я хочу произнести то же самое в ответ, яд говорит, что мои слова не стоят даже затраченного на них дыхания.

Яд приказал мне бежать, и я сбежал, хотя отдал бы все, чтобы остаться.