Красное на красном

Полководец грозно взревел:

– По коням!

Дружинники, и так побросавшие недоеденный завтрак, кинулись к лошадям. Люди рвались изо всех сил, а чужаки продолжали носиться взад и вперед, звеня краденым золотом. Богатая добыча, при всей своей мерзости, и не столь уж и многочисленная… На всех не хватит!

Командующий правым крылом повернулся к стоящим рядом:

– Нам следует покарать святотатцев, нацепивших на своих кляч святые знаки, но думать нужно о многом. А посему повелеваю – я и моя дружина отомстим оскорбителям нашей веры и наших святынь! Бушуша-ло-Марзук, Марахон-ло-Барах, Серон-ло-Гискуляр, Виссиф-ло-Лаллион, ведите своих людей на талигойскую пехоту и втопчите ее в навоз. С вами пойдут казароны Нижней и Средней Кагеты. Я покончу со святотатцами, пройду краем рощи и ударю врагу в бок. Казароны Верхней Кагеты и люди Хараммы-ло-Мадихша остаются на месте до получения приказа. Я сказал. Вы слышали.

4

– Мой казар…

Молодой Луллак говорил с венценосным дядей почтительно, но не подобострастно, что Роберу очень импонировало. Талигойцу вообще нравился молодой военачальник, не то что давешний раззолоченный урод.

– Говори, сын сестры.

К счастью, Робер уже сносно разбирал и ло-кагет, и бири. Во всяком случае, о сгинувшем в Барсовых Вратах лиловоносом толмаче талигоец сожалел куда меньше, чем о харатане и пропавшем Шаде. Новая лошадь, которую маркизу дал Мильжа, была неплоха, но Эпинэ все еще тосковал по рыжему мориску. Робер надеялся, что конь жив, – талигойцы не воюют с лошадьми. О том, с кем и почему они воюют, Эпинэ старался не думать.

– Я хочу пригласить нашего гостя осмотреть мое крыло.

Просьба Луллака пришлась более чем кстати: Эпинэ изнемогал от безделья и необходимости корчить из себя дипломата.

– Я предпочел бы, чтоб благородный Робер остался рядом со мной, – пропел Белый Лис, и маркиз поздравил себя с тем, что не стал хвастаться перед казаром своими успехами в языках.

Разговор прервал высокий бириссец, сообщивший, что на правом крыле появились странного вида вражеские всадники. Адгемар неторопливо и с достоинством прошествовал к обзорной вышке, поднялся на площадку, принял из рук слуги гайифскую зрительную трубу, какое-то время молча созерцал происходящее, а затем передал трубу Роберу.

Вид у всадников и вправду был странным. Сначала Эпинэ решил, что за время его отсутствия в конной гвардии сменили мундиры, но потом понял – и люди, и лошади обвешаны сверкавшими на солнце побрякушками. Давешний казарон на их фоне казался почти аскетом.

«Золотой эскадрон» лихо гарцевал перед самым носом у кагетских дружин. Всадники ни секунды не оставались на одном месте, и Робер мог поклясться, что в ход пущены все перлы армейского остроумия.