Красное на красном

Герцогини тоже не торопились падать к ногам Арнольда, а субретки и лавочницы молодого честолюбца не устраивали.

Дальше дела пошли еще хуже. Полк, в который удалось записаться, отправили в предгорья Торки, где будущему капитану Лаик пришлось хлебнуть лиха. Арнольд отнюдь не стремился рисковать единственной головой ради чего-то лично ему не нужного. Гвардейское молодечество требовало лезть в огонь, распихивая товарищей, а вечером за кружкой вина весело смаковать дневные приключения. Это было глупо, а Арнольд Арамона глупцом не был, он хотел жить, причем долго и хорошо."

"Черно-белые знали лишь сегодняшний день, Арамона думал о будущем. В столице эти различия были не столь уж и заметны, благо случившаяся незадолго до появления Арамоны грандиозная дуэль, стоившая жизни аж пятерым виконтам, графу и маркизу, вынудила кардинала Диомида надолго запретить поединки, однако война есть война. Пришлось взяться за шпагу и мушкет. До первой схватки Арамона был «как все», но, оказавшись под пулями, не выдержал и юркнул в заросли. Это не прошло незамеченным, и к Арнольду прилипла кличка Трясун.

Последующие дни превратились в сплошную пытку. Отвечать на издевательства не дороживших жизнью дураков Арамона не решался, за дезертирство светила виселица, да и некуда было бежать. Однажды по гнусной торской традиции Арамону всей ротой выволокли на пригорок перед гаунасскими позициями. Пара здоровенных мерзавцев умело завела бедняге руки за спину, заставляя выпрямиться под вражескими пулями во весь рост, пока остальные с хохотом орали гаунау: «Господа! Не желаете подстрелить жирного зайца?!» Боль мало что не вынудила Арнольда встать на цыпочки, но страха заглушить не смогла.

Этот день вообще стал самым жутким в жизни будущего капитана Лаик. К полудню пришел приказ наступать. Арамона шел вместе со всеми, но потом ряды смешались, каждый стал сам за себя. Рвались гранаты, свистели пули, резались друг с другом озверевшие люди. Оказавшийся среди этого ужаса Трясун бросился на землю, отполз под прикрытие деревьев и пустился бежать. Тут ему не повезло еще раз. Эгмонт Окделл, бывший в те поры оруженосцем Мориса Эр-При, едва не пристрелил бросившего мушкет гвардейца на месте. Арнольда спасли гаунау, окружившие знаменосца. Окделл, забыв обо всем, ринулся спасать полковое знамя, и тогда Арамона, стиснув зубы, лег на спину, нацепил на ногу шляпу и поднял ее над уютной и безопасной ложбинкой. Мушкетная пуля прострелила голень, не задев кость, и крови натекло полный сапог. Было больно, но что такое боль в сравнении со смертью? Раненых отправили на излечение в ближайший городишко, где не было ни гаунау, ни «товарищей», ни герцога Окделла. Там судьба наконец-то повернулась к Арнольду лицом.