Магнат

— Садись, — приказал я, ставя перед ним стопку лучшей веленевой бумаги и чернильницу. — Лакеем ты был, костюмером — тоже, а сегодня ты будешь подрабатывать у меня писарем. Вернее, даже не так — моим личным секретарем.

Изя скорчил такую трагическую мину, будто я предложил ему добровольно отправиться на каторгу.

— Курила, Владислав Антонович, я тебя умоляю! Чтобы Изя Шнеерсон скрипел пером, как бедный студент из хе́дера? Ой-вэй, моя покойная бабушка Сарра перевернется в гробу! За что мне такое наказание?

— За то, что у тебя самый лучший каллиграфический почерк из всех, что я видел, — отрезал я.

— И за то, что надо наконец узаконить наш «Амбани-Бира» — «наш» из-за того, что я когда-то настоял на твоей доле, Изя. Еще вопросы? Нет? Вуаля. Бери перо. Готов? Диктую!

Изя тяжело вздохнул, макнул перо в чернила и приготовился.

— «Его сиятельству, князю, генерал-адъютанту, санкт-петербургскому военному генерал-губернатору Александру Аркадьевичу Суворову-Рымникскому…»

— Таки одну минуточку! — встрепенулся Изя. — Суворову-Рымникскому? Тому самому? Это что же, мы пишем сейчас самому внуку генералиссимуса? Может, стоит начать как-то поизысканнее? Что-нибудь вроде: «Светлейшему отпрыску величайшего из полководцев, чья слава гремит в веках…»

— Прекрати паясничать, — оборвал я его.

— Ты Шнеерсон, а не Державин, и это не ода, а официальный документ. Пиши, как я говорю. «…от подданного Австрийской империи, дворянина от рождения Владислава Антоновича Тарановского… прошение».

Он скрипел пером, старательно выводя витиеватые буквы.

— С новой строки. «Имея честь находиться под покровительством законов Российской империи и став свидетелем ее неоспоримого величия и мощи…»

— «Неоспоримого величия»… — пробормотал Изя себе под нос.

— А про дороги и дураков писать не будем?

— Изя!

— Молчу, молчу! Пишу: «…величия и мощи». Это хорошо звучит. Величаво и мощно!

— Да заткнись ты уже!

— Ой-вэй, ты уверен, что к генерал-губернатору стоит так фривольно обращаться? Понял. Понял. Молчу, молчу!

— «…я, нижеподписавшийся, проникся глубочайшим и искренним желанием направить остаток дней моих, равно как и все мои капиталы, промышленные знания и европейский опыт на пользу и процветание моего нового Отечества».

— «Остаток дней моих»? — Изя поднял на меня свои хитрые маслянистые глазки. — Курила, тебе еще и тридцати нет. Таки ты собрался завтра помирать? Может, напишем по-другому? Например «посвятить мои лучшие годы»? А то князь Суворов подумает, что к нему пришел какой-то больной старик, который хочет отдать концы в России, чтобы не платить налог на наследство в Австрии.

В его словах был резон.