Меняя формат Судьбы

 – Поднимаясь на высоту от одиннадцати тысяч километров и выше, ты уже совершенно чётко ощущаешь близость космоса. Небо над тобой чёрное, солнце светит по-другому, не так, как мы привыкли внизу: гораздо ярче, острее, словно жалит, – а горизонт заметно закругляется. И когда идёшь на сверхзвуковой, то двигатель ровно так, тихо гудит, не мешая впитывать в себя то, что ты видишь и чувствуешь, скорее подпевая твоему настроению, что ли. Когда я в первый раз поднялся на этот эшелон, увидел это небо, землю внизу и абсолютно реально, а не иносказательно почувствовал и узрел, что надо мной только «Большое небо» и реально «выше тебя только звёзды», я словил поразительное ощущение, будто это… – подбирал он определение, – не у самолёта крылья, а у меня вместе с ним, и я нахожусь в пространстве, где уже совсем иные законы… – остановил он себя.

Помолчал, пытаясь сформулировать, и продолжил, уж как получалось объяснить: – Даже то, что ты на автомате контролируешь скорость в разгоне, чтобы не превысить число маха и не улететь с планеты вообще на фиг, – чуть усмехнулся Александр, – добавляло эмоций и ощущений. И это такие мощные чувства… – не договорил он. Не смог или не захотел дать определения этим самым чувствам.

– Большей близости к богу? – тихо спросила его Дарья."

"– Ну да, наверное, – кивнул Вольский, немного смутившись своей откровенности, но продолжил объяснять: – После того первого раза меня иногда захватывает подобными ощущениями и чувствами во время работы. Не всякий раз, но бывает. Небо, оно вообще такое… затягивает.

А ещё когда возвращаешься с боевого, в котором пришлось «покрутиться» неслабо, но «сделать», скажем так, оппонента, идёшь на пределе возможностей на свой аэродром или по запасу сил махая крыльями, садишься, заворачиваешь на рулёжку, вырубаешь двигатель, то на тебя вдруг обрушивается нереальная тишина и коктейль чувств: восторг от победы и от классно сделанной работы, радость какая-то офигенная, ну и усталость такая нехилая. И в этот момент ты чётко понимаешь, что у тебя самая лучшая работа в мире. И это особый, не передаваемый никакими словами кайф.

Вольский замолчал и посмотрел внимательно на девушку, рассматривавшую его с каким-то нечитаемым выражением лица.

– Да, – покачала она головой, соглашаясь со всем тем, что он сказал, – понимаю. «Полное включённое погружение в дело», – как называла это моя наставница. Жуткая усталость, опустошение и одновременно с ним восторженное ощущение победы и радость, которую и радостью-то не назовёшь, что-то в этом чувстве иное.