Морские гезы

— Хорошо, в субботу утром дам тебе пистолеты, чтобы вы сходили пострелять в лесу, — согласился я и позвал: — Моник, неси глинтвейн!

Брат улыбнулся и еле заметно кивнул, когда Моник давала ему серебряную кружку с горячим напитком. Видимо, она должна была повлиять на меня, если бы не согласился дать пистолеты. Я тоже решил поиграть с ними втемную.

Когда Ян ушел, я сказал Моник:

— Хорошо, что ты помогаешь брату, но не забывай, что ты теперь моя жена, мать нашего будущего ребенка.

Она была на третьем месяце беременности.

— Если у них не получится, и в руки инквизиции попадут мои пистолеты, очень оригинальные, которые сразу опознают, мне вряд ли поверят, что не знал, как их собирались использовать, — продолжил я. — Поэтому завтра вечером отправлюсь в рейс, а послезавтра утром пусть Ян заберет пистолеты. Тебе он якобы сказал, что я разрешил взять их, но ты не уверена, что именно так и было, просто не смогла отказать брату.

— Так и сделаю, — виноватым голосом пообещала она.

Наверное, жалеет, что муж у нее не такой романтичный герой, как брат и его друзья.

18

Я лежу в каюте иола, слушаю шаги Маартена Гигенгака в кокпите. Три коротких шага от одного борта до другого и обратно. Наверное, мерзнет, несмотря на кожаный плащ. На реке воздух сырой и холодный. Над морем он будет суше и теплее. А может быть, мне так кажется, потому что море люблю больше. Кстати, моряки называют речников жабодавами. Еще слышу плесканье речной воды. Значит, начался отлив.

Недавно стража оттрещала и оповестила о полуночи. Я ждал, когда наступит суббота. Стараюсь ничего важного не начинать в пятницу — моряк обязан быть суеверным, чтобы иметь хоть какое-то достоинство. Днем мы погрузили сыр, а потом перешли сюда, к Рыбному рынку, якобы ждать ночного отлива. Отсюда ближе к моему дому, где я и пробыл до наступления темноты, а потом вернулся на иол.

— Маартен! — позвал я.

Матрос в кожаном плаще с толстой ватной подкладкой протиснулся с трудом через узкую дверь. Нос и щеки у него красные от холода.

— Снимай плащ, — приказываю я и достаю два куска черной материи.

Одним обматываю свою голову и лицо, оставив открытыми только глаза. Другой протягиваю Маартену Гигенгаку и предлагаю сделать то же самое. В темноте открытое лицо слишком заметно, а разрисовывать его углем мне не по душе. Устроим монахам маски-шоу. Наверняка они никогда не нарывались на это российское представление. Цепляю на свой ремень кинжал и показываю матросу, чтобы взял свой нож.

— Попрыгаем, — предлагаю ему.

В кармане у матроса звенят монеты. Заставляю выложить их на полочку.

— Сейчас сходим в монастырь, потолкуем по-тихому с инквизиторами, — ставлю его в известность. — Если боишься, можешь остаться.

— С тобой не боюсь, — льстит Маартен Гигенгак.