На краю неба

В его квартире можно увидеть винтажную люстру из бронзы и хрусталя, купленную на блошином рынке, и кофейный столик, приобретенный на аукционе в Нью-Йорке и ранее принадлежавший Брук Астор; под ногами — инкрустированный мрамором паркет, на стене — натюрморт Краснопевцева, а в спальне на каменном подоконнике — композицию из фарфоровых собак, английских фигурок девятнадцатого века. В этом весь ее Дима…

— Может, все-таки ты сам позвонишь? — поморщившись, попросила Катя, когда Крапивин уселся рядом с ней.

— Трусишь?

— Ну. Мамуля у меня, конечно, крутая, но иногда как скажет что-нибудь… Давай звони. Это ты все замутил, я вообще не виновата, так что принимай весь удар на себя.

— Ладно, давай я позвоню, — согласился он с улыбкой и набрал номер Юлии Сергеевны."

"Катин телефон все еще был отключен. Она выключила его, когда выходила из отеля. В тот момент не хотела никого слышать и ни с кем разговаривать. Впервые за долгое время испытывала внутри умиротворение. Так дорого было это состояние, так непривычно удивительно, что всерьез боялась сбиться с него. Казалось, любое сказанное слово будет во вред. Убьет в ней какую-то решимость, собьет с нужной волны, на которую она наконец настроилась.

— Трусит, да, — посмеялся Дима, разговаривая с ее матерью. Катя возмущенно толкнула его в плечо. Он, обмолвившись еще буквально парой слов, положил трубку.

— Что, и все? И даже меня не попросили к телефону?

— Юлия Сергеевна сказала, чтобы ты по скайпу ей чуть позже позвонила, хочет в твои бесстыжие глаза посмотреть.

Катя засмеялась:

Узнаю свою мамочку: как сканер, хочет считать счастье у меня с лица. Но больше всех мама Рита будет радоваться, она мне вчера пыталась сеанс психоанализа устроить.

— Я так и понял.

— У нас такой странный разговор получился, я до сих пор не знаю, как к нему относиться. Вроде, много лет знаю твою маму… и все равно… — начала Катя, все еще сомневаясь, стоит ли Диме говорит об этом.

— Что тебя так смутило?

— Она какие-то вещи пыталась мне донести… Короче, я ей про радость победы, про твой успех, а она мне про твою молодость, как будто это какой-то мелкий грешок! — нехотя вспылила Катя.

— А-а-а, — понимающе протянул Крапивин. — Не бери в голову.

— Просто это мое больное место, ты знаешь. И меня страшно бесят такие разговоры. Нет, блин, давай подождем до сорока лет! И тогда нам можно будет любить, побеждать, чего-то добиваться, к чему-то стремиться!

— Моя мама — большой ребенок. А детки всегда чего-то боятся. Деток надо беречь, о них надо заботиться, присматривать, чтобы они вовремя поели, и часто баловать игрушками. Понимаешь?

— Ну, раз ты так говоришь, тогда ладно, — успокоилась Катя.

— Она старается жить по принципу: главное участие, а не победа. Но это не значит, что так должен жить и я.