Не отрекаются, любя...

А Марк со своей добычей приехал в офис.

— Да всё в порядке с этими консервами, — ковырял вилкой жирноватое, на взгляд Марка, мясо ценной промысловой рыбы программист. — Вкусно. — Он прихлебнул из банки бульон и довольно замычал.

Стелла тоже пожала плечами:

— А на добычу осетровых разве не нужна лицензия?

— Думаешь, браконьерство? — нахмурился Марк.

— Судя по количеству получаемых контейнеров — в особо крупных размерах, — положила она документы перед Марком.

Но Марк думал о другом. О том, что река вот-вот встанет. А значит, следующая партия — последняя перевозка через порт. А потом ничего не доказать и концов не найти. А концы, похоже, сходились там, куда Марку не советовали лезть.

— Наведаемся-ка мы по темну ещё разок на завод, — кивнул он Мамаю на выход. — И предупреди охрану: мы ждём гостей.

За что Марк любил Мамая больше всего, так это за то, что он не задавал лишних вопросов. Едем — значит, едем. На завод — значит, на завод. Сегодня — а когда же ещё? — где они, а где завтра.

Что Марку не нравилось — что с него каждое слово приходилось вытягивать.

Мамай не лез с откровениями. Не делился тем, что знал. И не приходил с докладами, выполнив задание. Он его просто выполнял.

— Ты был женат, Василий Андреевич? — спросил Марк, когда они припарковались в тени, куда не доставали прожектора уже знакомого «тюремного» периметра завода.

Он хотел спросить о другом, но ему только что сообщили, что Белка с подругами собралась в клуб — и мысли закрутились совсем в другую сторону.

— Был, — как всегда исчерпывающе ответил Мамай. И удивил, когда добавил: — Она умерла. Очень давно.

Привычно протёр свои командирские часы. Марк догадался:

— Её подарок?

Мамай кивнул и одёрнул рукав. Марк помнил, его надо спросить: что случилось? И знал, что ответ уже не причинит Мамаю страданий — шрамы, морщины и бронзовый загар на его лице были отражением того, что стало с его сердцем — оно забронзовело, храня внутри себя, как в панцире, ту старую боль, что уже не прорвётся наружу. Знал он и то, что никуда она не делась, эта боль, навсегда с ним, как эти часы, что до сих пор шли.

Марк был не уверен хочет ли он знать. И каждый раз, глядя на Мамая, думать о том, что тот пережил.

Когда убили сестру, самое страшное для мамы стало не жить с этой болью, не оставаться с ней наедине, а видеть отчуждение, когда люди, что раньше с ней приветливо здоровались, теперь переходили на другую сторону улицы, избегая смотреть ей в глаза. Чужая боль как проказа — люди предпочтут с вами не общаться, чем каждый раз вспоминать, что это «женщина, потерявшая ребёнка».

Но Марк спросил:

— Что с ней случилось?

— Заболела. Сильно простыла. И умерла, — сказал Мамай обыденным тоном.

— Бывает, — понимающе кивнул Марк. И добавил так же обыденно: — Когда всё это закончится, я женюсь.