Не отрекаются, любя...

На гарнизонном вертолёте летал в заповедник на охоту-рыбалку как к себе домой.

— А ты приехал в качестве кого?

— В качестве рядового, моя дорогая. Прибыл в распоряжение части вместе с десятком таких же долбоёбов — военнослужащих срочной службы. И поскольку заранее знал о его замашках, сумел пригодиться. Стал его «личкой». Вроде как личная охрана, но там его охранять было не от кого, поэтому скорее слугой, нянькой и переводчиком: этот мудак ещё и оружие толкал боевикам.

— Бритым наголо ты вернулся оттуда? — приподнялась Вера на локте. — Я так и подумала, что ты из армии. И этот шрам на голове, — она потянулась, и Марк нагнул шею, подставив голову. Её маленькие ловкие пальчики погладили шрам, а потом она подняла его лицо за подбородок. — Это из-за него?

— Неудачно приземлился с парашютом. Самолёт, что он сам пилотировал, потерпел крушение. Упал прямо в заповеднике и сгорел. Из нас двоих спасся я один. Меня срочно комиссовали, подальше от расспросов. И дело замяли. Ну сама понимаешь: заповедник, у начальника гарнизона в крови столько алкоголя, сколько весь гарнизон за раз не выпьет, вертолёт использован не по назначению.

— Он вспомнил твою сестру? — легко догадалась Белка кто устроил эту аварию.

— Конечно. Попробовал бы он не вспомнить. Её лицо — последнее, что он видел в своей сраной жизни.

— Думаю там вздохнули с облегчением, что он сдох.

— Скорее всего, — вытер Марк пальцы и, смахнув с постели крошки, и сказал жёстко: — Но мне всё равно.

Белка кивнула.

— А потом?

— Потом пришлось поработать в колонии строго режима. Третий был при ней кумом. То есть начальником. Больной на всю голову ублюдок. Над заключёнными издевался, пытки лично практиковал. Сидельцы его и замочили, с особой жестокостью. Не без моей помощи, конечно, — поморщился Марк."

"От этих тошнотворных воспоминаний даже гамбургер назад не попросился. Именно там, в тюрьме Марк уже ожесточился настолько, что даже перестал об этом думать. Насмотревшись на мерзость человеческую, он взял в руки оружие и отправился воевать добровольцем.

— Зачем? — удивилась Белка. Она хмурилась и кусала губу, но не просила избавить её от подробностей.

— Хотелось чего-то настоящего, — вздохнул Марк. — Стоящего. Чтобы за веру. За правду. За убеждения. Там, где за них погибают, нет места другому. Там ценности другие. Если не веришь, что дело твоё правое и не понимаешь за что воюешь, делать на передовой нечего. — Он посмотрел на Веру исподлобья. — Ты была права, когда сказала, что я всегда хотел чего-то большего. Это был лучший год в моей жизни. На войне ни сомнений, ни угрызений совести, ни страха, ни сожалений.

— Почему ты там не остался, если чувствовал, что это твоё?

— Потому что человека, в которого я верил, убили и делать там стало нечего.