Не отрекаются, любя...

Надо только пару свежих футболок прикупить, — с нежностью посмотрела Вера на сына, — из всего вырос, мой богатырь. Наверное, и ростом пойдёт в отца. Но когда ещё и по магазинам ходить? Ничего не успеваю.

— И чего мы вздыхаем? — не укрылся от подруги её тяжкий вздох. — Из-за той шалавы, что он притащил с собой?

— Господи, Зоя! — швырнула Вера в тележку первое, что попалось под руку: ещё один шпатель. — Да какое мне дело с кем он приехал, когда уедет! У меня и без Марка Реверта проблем полно!

А с того дня как муж узнал, что Ванька не его сын, проблемы росли как снежный ком и с каждым днём становилось всё хуже, и хуже, и хуже…

— И когда ты собиралась мне сказать? — тряс Алексей у неё перед носом тестом ДНК. — Когда, твою мать, я должен был узнать, что ращу чужого ублюдка?

Она протянула к мужу руки.

— Алексей! — Язык не повернулся сказать: «Лёша!» Он терпеть не мог всех этих «лёшек», «ванек», «верок». Её звал только Вера, сына — Иван.

Не своего сына. Он был прав. Так бесконечно прав, а она так сильно перед ним виновата — за то, что струсила, за то, что не сказала правду сразу, — что приняла его гнев со смирением. Хоть и лгала ему не нарочно. Вера и предположить не могла, что той одной последней ночи с Марком будет достаточно. А потом… Потом Марк уехал, Алексей сделал ей предложение, Вера согласилась, сыграли свадьбу. Всё так быстро завертелось, и муж был так счастлив, что она беременна, так добр к ней, так нежен и заботлив, её суровый, деловой, строгий муж, что, когда ей сказали: срок больше, чем должен быть, она опрометчиво решила — он его полюбит, когда малыш родится. Полюбит и ему будет уже всё равно чей это ребёнок.

Как же она ошиблась!

— Это его сын, да? — откинул её руки муж. — Его?!

Вера молча кивнула. Никто не знал, что Марк приезжал. Всего на одну ночь. Никто. Кроме неё. Никто не знал, что приезжал попрощаться. Навсегда. Да и кому какое было до этого дело? Если бы…"

"— Сука! — выдохнул Алексей. — Но знаешь, что хуже всего? Не то, что ты врала, хотя и не знаю на что рассчитывала. Хуже всего, что все видели: ребёнок похож не на меня. Все знали, тыкали пальцами, смеялись за моей спиной, а я… Я отмахивался! Потому что верил тебе.

С того дня, с того мига всё и изменилось. Безвозвратно.

— Таблетки, — протянул он руку, не желая слушать её жалкие оправдания.

— Что? — не поняла Вера.

— Я сказал: таблетки. Противозачаточные, что ты пьёшь.

Она полезла в сумочку и молча подала ему начатую упаковку. Он сунул её в карман и стал расстёгивать брюки.

— На стол, — кивнул он, — задирай платье. Хочешь ты или нет, но у меня будет мой ребёнок, — раздвинул он её ноги, когда она послушно легла грудью на столешницу.

Это было грубо, жёстко и больно.

Это стало грубо, жёстко и больно каждый день.