Непогода

Антон прижимается к моим губам резко, едва ли не бешено, – я ударяюсь затылком о стену и чувствую саднящую боль на губах, и вопреки физическим ощущениям, испытываю наслаждение. Оно отдает мазохизмом и нездоровой склонностью к созависимости, но в эти блаженные секунды мне все равно.

Мысли и желания едины в намеченой цели. Нет тревог, нет разумных доводов и аргументов, нет страхов и опасений. Я не просто готова взять все, что мне предлагают, – я самым решительным и безоглядным образом намерена заполучить все, что возможно.

На агрессивно-злой, эгоистичный поцелуй Антона я отвечаю беспощадным укусом и почти развратным скольжением кончика языка по новоявленной ранке, а затем сама прижимаюсь губами к губам с громким, влажным звуком и намеренно вдавливаю острые ногти в основание мужской шеи, стремясь распалить ее обладателя, довести его до неизведанной никем из нас двоих ранее грани.

Из каких источников берется подобная смелая откровенность, что в иных обстоятельствах называлась бы пошлостью, мне неясно, но быть прежней Верой нельзя и попросту невозможно. Здесь и сейчас ее не существует.

Сухой воздух опаляет легкие на каждой попытке сделать вдох, в голове стоит шум, а перед глазами, стоит их распахнуть, тонет в мутно-серой пелене мир, в котором есть только Антон как ориентир и проводник.

Есть его жесткое, очерченное тенями полумрака лицо и лихорадочный блеск глаз, его уверенные руки, что шарят сейчас по моему обнаженному телу, сжимают талию, скользят по выступающим ребрам и долгожданно ложатся на грудь с напряженными сосками, к которым уже приближаются мокрые, красные от диких поцелуев губы.

Мой первый тихий всхлип обращается в жалобный скулеж, едва на смену влажному, нежному скольжению языка приходит карающий укус.

Боль пролетает по нервам, как падающая звезда, – от яркой, обжигающей вспышки до угасающего свечения где-то на границе сознания.

Ноги подгибаются, а руки непроизвольно тянутся к давно разлохмаченным волосам Антона, пальцы зарываются в короткие пряди, мстительно тянут те вверх и не останавливаются, даже когда раздается приятное для слуха шипение.

– Доиграешься… – сипит он из последних сил сквозь зубы.

Мои губы разъезжаются в довольной, как будто пьяной улыбке.

Я прогибаюсь в спине, нагло подставляясь под ласку, и прижимаюсь нижней частью живота к натянувшейся под ширинкой ткани его брюк.

Антон со стоном дергает меня к себе и, подхватив под бедра, поднимает с явным намерением уйти из коридора куда-нибудь подальше. Беззвучно вскрикнув, я обвиваю его за талию ногами и вжимаюсь лицом в изгиб шеи у плеча.

Не открывая глаз, целую соленую кожу. Всасываю. Держу, оставляя отметку. И повторяю еще раз, сдвинувшись чуть левее и ниже.