Невыносимое одиночество

Неблагодарные невежды! Если правильно обращаться с русскими, это вполне сносный народ. Надолго ли Вы прибыли сюда, господин Микаел?

«Он и раньше спрашивал об этом», — подумал Микаел, нахмурив брови.

Заметив его раздражение, девушка торопливо заметила:

— Микаел надеется подольше пробыть в нашем маленьком городке. Мы с ним подружились.

Он взглянул на нее и понял, что что-то в нем умерло: кончилась его прошлая, не приносящая никакого удовлетворения жизнь. Никогда он не чувствовал такой общности с другим человеком! И в этот миг Микаел понял, что ему нужно нечто большее, чем просто восхищение Биргиттой: ему хотелось близости с ней, хотелось заключить ее в свои объятия, любить!

Он был в шоке, в ужасе. Дома у него была жена и маленький сын, а понятия о чести всегда были у него очень жесткими."

"До этого он ни разу не стоял перед искушением. И он никогда не любил свою жену, не имея понятия о том, что такое любовь.

Но этого он не хотел! Это разрушало все его представления о порядочности.

«О, Господи, — думал он, — почему ты так жесток ко мне, так немилосерден? Почему ты с таким опозданием дал мне встретить ту, единственную? Неужели мне так и не суждено испытать счастья в жизни? Ведь у меня нет никакого права показывать Биргитте свою любовь!»

Но Биргитта видела это по его глазам. И она отвернулась, чтобы скрыть торжествующую улыбку.

Ее мать тоже заметила его слабость. Это она настояла на том, чтобы войти и нарушить их встречу с глазу на глаз. Любовная история, разворачивающаяся слишком быстро, не представляла для нее интереса. Самое лучшее — это было как следует помучить молодого шведа. Он был достаточно простодушным, чтобы выболтать военные планы, нужно было только сохранять мудрость и не форсировать события. Биргитта же была слишком юной, чтобы правильно маневрировать. Она охотно легла бы в постель с этим смазливым мальчишкой. Тогда он получил бы то, что хотел, и возможность узнать что-то большее сошла бы на нет.

Сердце Микаела мучительно сжималось. Он смотрел на маленькую ладонь Биргитты, лежащую на столе, такую белую на фоне темно-красной скатерти. Он видел мягкие линии шеи, пленительную округлость груди. Впервые в жизни он восхищался женщиной, — и это вызывало в нем такой жар, что сердце у него готово было выскочить наружу.

Он долго сидел и разговаривал. Он был свободен от вахты весь этот день, до следующего утра.

Наступили сумерки. Слуга сервировал изысканный обед на столе, покрытом красной скатертью. Большие серебряные канделябры с восковыми свечами освещали и согревали комнату, масляные светильники коптили, словно факелы, ярко освещая стены и балюстраду.

— Да, в доме достаточно еды, — самодовольно заметил фон Стейерхорн. — У нас нет нужды якшаться с вероломными крестьянами.