Оборотень

Станислав посмотрел на старика. Он подумал, что Муллу можно было назвать «железным» – таким же, каким некогда был Феликс, один из создателей советской лагерной системы. Они были похожи не только внешне – оба сухощавые, как породистые борзые, – но и внутренне – ненавидели мягкотелых соглашателей различных мастей и расправлялись с ними одинаково жестоко. Оба имели схожие пристрастия: если Феликс Эдмундович тайком кололся морфием, то Мулла баловался высококачественным кокаинчиком.

Сейчас Мулла получал кайф, и в такие минуты тревожить его было грешно. Пускай поблаженствует старик. После дозы на Муллу напала необычайная веселость – он напоминал деревенского жителя, впервые попавшего на представление в цирк. Немного побалагурив, он лег на шконку, заложил руки за голову и стал разглядывать облупившуюся краску на втором ярусе. Вскоре дурь крепко закрутила его память, унеся в далекую юность: лицо его приняло почти мечтательное выражение.

Мулла пришел в себя довольно скоро. Свесил худосочные длинные ноги и спокойно продолжал, как будто это не он всего лишь несколько минут назад переживал сладостные мгновения:

– Так вот, наш барин по старой привычке приложит максимум усилий, чтобы уничтожить тебя, Бирюк!

Станислав с сомнением покачал головой.

– Мулла, твой уголовный опыт у любого урки вызывает уважение. Может быть, ты посоветуешь мне, что делать?

– А что тут советовать? – Мулла даже не пытался скрыть удивления. В его понимании ответ напрашивался сам собой. – Бежать тебе надо. Бирюк, и чем раньше, тем лучше.

Бирюк нахмурился: такого ответа он не ожидал. Для коронованного вора тюрьма больше, чем родной дом, и бежать из него для уркача считалось почти постыдным делом. Вор досиживает срок, как правило, всегда полностью и покидает порог тюрьмы с последним звонком, а заводить разговор о досрочном освобождении для него так же постыдно, как просить милости у «барина».

Бегут из тюрем те заключенные, которым находиться там совсем невмоготу. Хотя наверняка мысль об удачном побеге свербит каждого зека с настойчивостью дождевого червя, вгрызающегося в рыхлую землю. И каждый удачный побег, позже обрастая массой интересных деталей, превращался в лагерный эпос.

Уходят из лагеря «черти», «мужики», блатные объединяет таких разномастных беглецов – отчаяние. Бирюк помнил случай, когда одному зеку с десятилетним сроком до освобождения оставалось всего лишь месяц, но он, впав в невероятную тоску, ударился в бега. На холодную голову он и сам потом не мог объяснить себе, почему он это сделал – на зоне его не щемили, он пользовался заслуженным авторитетом, да и режим зоны не был для него особенно тяжелым.